Новости
Махновцы
Статьи
Книги и публикации
Фотоальбом
Видео
всё прочее...
Общение
Ссылки
Поиск
Контакты
О нас


Рассылка:


Избранная
или
Стартовая

Сhapaev.ru

ПРОТИВ ВЛАСТИ И КАПИТАЛА!

Гуляйпольский городской портал | www.gulaypole.info

Воронежский Анархист



Яндекс цитирования

Размещено в DMOZ

Rambler's Top100






Реклама: Смотрите складские помещения тут. ; лазерная резка москва


Мамонтов С. И.
Из книги "Походы и кони"

Глава "Против Махно на Украине"

На Украину.
С Северного Кавказа нас поездом перебросили на Украину. На вокзале в Ростове я с радостью встретил своего отделенного офицера из училища капитана Жагмена. Он меня узнал и вспомнил, но был нерадостен. Устроиться одному было просто, а у него была семья.
Был декабрь 1918 года, снегу не было, часто шел дождь, были туманы, но было нехолодно.
Немцы уходили с Украины, большевики шли с севера. Надо было занять как можно большую территорию до их прихода. Казаки отказались идти воевать на Украину, поэтому у нас было мало сил, а занять хотели Крым, Таврию и Каменноугольный район.
Силы нашего отряда состояли из трех рот Дроздовского пехотного полка, из четырех эскадронов второго офицерского конного Дроздовского полка и нашей батареи. В районе, куда мы шли, возникло движение Махно. Называл он себя анархистом, но был просто разбойником. Жил весело и пьяно и пользовался у крестьян большим успехом. Фактически все крестьяне были махновцами и принимали участие в боях. Когда же дело оборачивалось для них плохо, они разбегались, прятали оружие и превращались в мирных обывателей. Поэтому борьба с ними была трудна. Махно выдумал лозунг "Вей жидов, спасай Россию". Но никого он не спасал, а жил разгульно, в свое удовольствие.
Нас высадили в большом селе Волновахе, и мы пошли походом вдоль железной дороги на Токмак. Дошли до Цареконстантиновки, не встречая сопротивления, но чувствуя присутствие махновцев всюду. Нельзя было отделиться от колонны. Махновцы нападали на одиночных.
Наша тактика состояла в постоянном движении. Этим достигалось несколько целей: облегчался постой на квартирах, хозяевам мы были не в тягость. Напасть на нас было трудно, потому что мы внезапно уходили, а собраться махновцам было опасно - а вдруг мы как назло появимся. Наш обоз подвергся нападению из-за того, что долго стоял на одном месте. Поручик Игнатович, нальник обоза, храбро защищался и был убит. Другой же офицер струсил и сдался. Его труп был найден в прессе для сена.
В Цареконстантиновке начиналось сплошное селение на десятки верст. Деревни не отделялись друг от друга. Помню Конские Раздоры, другие названия забыл. Кончалось это населенное мест небольшим городком Пологи, а дальше, верстах в двадцати, было село Гуляйполе, родина самого Махно.
Тут впервые мы познакомились с обрезами. У винтовки обрезали ствол и ложу. Получался громадный пистолет, который стрелял неточно, но который было легко спрятать под полушубок. Иногда свистела самодельная пуля. Попадали они редко, но наносили страшные раны. И у нас и у махновцев был недостаток в патронах, что было скорей преимущество для нас, потому что махновцев было много.
Гайчул.
Нас, троих разведчиков, забыли. Батарея ушла, не предупредив нас. Было очень холодно, и мы избегали выходить наружу. Выйдя навестить лошадей, я увидел, что соседние дворы пусты, - лошадей не было.
- Куда подевались наши? - спросил я хозяйку.
- Они ушли рано утром.
Махновцы могли напасть на нас каждое мгновение. Мы поспешно поседлали и пошли шагом по деревне, по следам батареи. Брат взял у меня карабин. Он как пехотный офицер умел лучше меня обращаться с винтовкой. Мы сохраняли беззаботный вид и избегали спрашивать, куда пошли наши. Шли шагом. Но, выйдя из деревни, пошли рысью. Был снег, и следы колонны были хорошо видны. Ванька кусал мне коленку, он был чем-то недоволен, но времени не было доискиваться. Наконец мы услыхали орудийный выстрел и пошли туда. У села Гайчул мы наконец присоединились к батарее.
Наши вели бой с махновцами, впервые оказавшими открытое сопротивление. Наши стояли с ближней стороны на холмах, махновцы медленно отступали с другой стороны. Внизу лежало село, жители ушли с махновцами. Велась редкая стрельба из-за недостатка патронов.
Я вспомнил о недовольстве Ваньки и расседлал его. О, ужас! При поспешной седловке потник дал складку, и я Ваньке набил холку. Позор для всадника. Теперь его нельзя седлать в течение трех недель. На чем я буду ездить? Надо достать другую лошадь. Как?
В село спустился наш разъезд. Я к нему присоединился. На главной площади я от него отделился и стал осматривать конюшни дворов. Вооружен я был шашкой и плетью. Карабин остался у брата. Село казалось вымершим. Никого. Я широко распахнул ворота, нацепил на них повод Ваньки, обнажил шашку и постучал в дверь дома. Молчание. Грозным голосом, чтобы придать самому себе храбрости:
- Кто тут? Выходи!
Никакого ответа. Ударом сапога выбил дверь и быстро осмотрел вутренность дома. Никого. Тогда побежал на конюшню. Но там были одни клячи. Я выбрал наименее худшую и потащил за собой. Осмотрев несколько конюшен, я набрал трех кляч, одна другой хуже. Понятно, жители уехали на лучших лошадях.
Наконец в очень узкой конюшне я обнаружил красавца - молодого каракового жеребца. Сейчас же распустил кляч и напутствовал их ударами нагайки, чтобы они разбежались по своим конюшням. Я прицепил повод Ваньки к колодцу и вошел в конюшню, посвистывая и разговаривая с жеребцом. Я старался пройти к его голове, чтобы отвязать его, но опасался его крупа - не ударил бы. Жеребец был явно рад появлению человека. Он дрожал при каждом орудийном выстреле. Мне удалось проскользнуть мимо крупа, но тут жеребец прижался ко мне же и взял меня в плен, зажав между собой и стеной. Глупейшее положение, двинуться не могу. Я стал колоть его в живот рукояткой плети. Это подействовало, и я смог пройти к голове. Похлопывая его по шее и разговаривая с ним, я отвязал его и даже повернул в очень узкой конюшне.
В этот момент появился в дверях Ванька, отцепившийся от колодца. Жеребцы обнюхали друг друга, и тут началось столпотворение вавилонское, то есть очень опасная для меня драка. Жеребцы заржали, а скорее завизжали, и пошло, и пошло. Я забился в угол, прикрыл голову рукой, а другой стегал нагайкой кого придется. Их копыта мелькали перед моим лицом, и иногда я ощущал жестокие удары, мне не предназначенные. К счастью, на мне был полушубок и заячья папаха, которые смягчали удары. Наконец жеребцы выкатились во двор. Я стал было себя ощупывать, не повреждены ли кости, но шум драки заставил меня тоже выскочить. Жеребец сидел на Ваньке и впился зубами ему в холку, Ванька же кусал его ногу. "Чего доброго, он загрызет Ваньку, а сам удерет. Тогда я останусь совсем без лошади".
Забежав с другой стороны, я пришел на помощь Ваньке, лупя изо всех сил жеребца нагайкой по морде. Он не сразу отпустил, но в конце концов мне удалось их разнять. Жеребец ускакал на Улицу. Ванька и я, оба порядочно избитые, последовали за ним. Я увидел жеребца в конце улицы. Он стоял и, видимо, не знал, что предпринять. Хорош. Я посвистел. Он навострил уши и тотчас же поскакал к нам. Мне пришлось встать перед Ванькой и отогнать его нагайкой, чтобы они опять не сцепились. Он ускакал. Таким образом, то подсвистывая его, то угоняя, я пошел к площади.
Вдруг откуда ни возьмись появился один из наших офицеров (уж не грабил ли он пустые дома?). Я попросил его подержать Ваньку и сам попытался словить жеребца. Но не тут-то было. Он от меня увильнул и набросился на Ваньку. Офицер бросил мне повод Ваньки.
- Я не тореадор, не ковбой и не осел, чтобы дать себя убить этим проклятым жеребцам. Делай, как знаешь, - и ушел.
На площадь выходила наша колонна, и тотчас же несколько кавалеристов бросились ловить жеребца, несмотря на мои крики, что это моя лошадь. Но жеребец не дался. Когда прибыла батарея, то с помощью брата мы загнали его в батарею и мне удалось схватить его оголовье. Но жеребец совершенно обалдел от вида стольких лошадей и стал крутиться, пятиться, ходить дыбом и расстроил всю батарею.
- Уберите эту лошадь, - заорал полковник Шапиловский старший офицер батареи.
Сам полковник Колзаков командовал батареей редко. Брат посоветовал привязать жеребца к загородке церкви, идти на квартиру и вернуться за ним пешком.
Я поставил Ваньку в конюшню и пошел за жеребцом. Он был еще тут, и у меня было впечатление, что он меня узнал. Но вести его на нашу квартиру оказалось чрезвычайно трудно. Он шел три-четыре шага по земле и потом вставал на дыбы и нес меня по воздуху, потом опускался на землю, снова шел и снова дыбил. И так всю дорогу, без перерыва.
Когда лошадь, которую вы ведете в поводу, встает на дыбы, нужно повиснуть у нее на оголовье. Ей становится тяжело, и она возвращается на землю. Руки должны быть согнуты, а не вытянуты, иначе лошадь может поставить вам копыто на плечо и раздавить.
На квартире жеребец ни за что не хотел входить в сарай. Пришлось привязать его к повозке и вкатить ее вместе с ним. В этот день я его не поил и не дал ячменя, а только сено, чтобы он немного ослабел. На следующий день я его напоил, накормил и проводил время с ним, чтобы он ко мне привык, но он плохо принимал мои авансы.
На третий день решили его седлать. Его, конечно, никогда не седлали. Брат с двумя товарищами повисли на оголовье. Клиневский метал ему седло на спину. Я же, с другой стороны, должен был передать ему подпругу под животом жеребца. Мы крутились по всему двору, седло каталось в пыли, но все же взнуздали, поседлали и вывели на дорогу. Наша хата была крайней у степи. Брат сел в седло.
- Раз, два, три. Пускай!
Мы отскочили, а жеребец прыгнул и помчался в облаке пыли. Вскоре он снова появился, мы бросились и вцепились в оголовье. Брат слез, я сел.
- Пускай!
Жеребец поскакал, а я его нахлестывал. Но я почувствовал, что он сдает. Я перевел его на рысь и стал с ним разговаривать. Он дрожал и был весь в мыле. Я перевел его на шаг, похлопал по шее. Он навострил уши. Он сдавался. Я стал ему объяснять значение повода. Вернулся я шагом, расседлал, протер соломой и хорошо накормил в этот вечер.
Чтобы хозяева его не узнали, я отрезал ему хвост и гриву. На гриве нужно оставить чуб на холке. Садясь в седло, нужно браться за чуб, а не за луку, чтобы седло не съехало. С укороченной гривой и хвостом жеребец очень подурнел. Назвал я его Гайчулом - по названию села и речки.
Так я украл лошадь. Кража лошади не считалась предосудительным явлением. Интендантство ничего нам не давало, и у нас не было другого способа достать лошадь, тем более что мы находились в махновской местности, то есть во враждебной. Подковал я Гайчула много позднее, когда его характер был сломлен ежедневными походами, и только на передние ноги. У Гайчула были плохо сформированные широкие копыта.
Некоторое время я не мог следовать в рядах батареи, потому что Гайчул делал все, чтобы расстроить ряды. Полковник Шапиловский позволил мне идти сбоку от батареи. Тут я служил развлечением для батареи, потому что Гайчул давал козла, бил задом, вставал на дыбы, плясал. Поить его в реке было чистое мученье. Раз у меня захолонуло сердце - я вдруг увидел, что от постоянной борьбы оголовье истрепалось и держится буквально на нитке. Специальностью Гайчула было вставание на дыбы вертикально. Со стороны это картина, и не опасно, если всадник не растеряется. Нужно схватиться за гриву, отдать повод и бросить стремена. Не думаю, чтобы лошадь опрокинулась сама, но можно ее опрокинуть, если натянуть повод, особенно с мундштуком.
Я хотел сохранить и Ваньку и сам его лечить, но это оказалось невозможным из-за драк между жеребцами. Я отдал его в обоз. Обоз был для того, чтобы вылечить лошадь и вернуть ее в батарею. Но в обозе был из рук вон плохой уход за лошадьми, и все попавшие туда лошади гибли. В обозе набиралось 30-40 лошадей. При глубоком колодце поить их была трудная работа. И их плохо поили и совсем не кормили - давали солому или сено.
Расставаясь с Ванькой, я чувствовал тяжесть на сердце, он тоже был растроган. Несмотря на все его недостатки, он верно мне служил и мы сдружились. Больше я его не видел. Население постепенно вернулось в село, а мы пошли дальше.
Гайчул был довольно хорош, но не был резв. А главное, он был глуп - совершенно не понимал значения свиста пуль и разрывов Зарядов. Все другие лошади прекрасно это понимали. Я так к нему и не привязался. Вскоре походы уходили Гайчула, и он утихомирился.
Грабеж.
Грабеж - ужасная вещь, очень вредящая армии. Все армии мира всегда грабят в большей или меньшей мере. Это зависит от благосостояния армии и от способности начальников. Если начальник не умеет прекратить грабеж, то он закрывает глаза и упорно отрицает факт грабежа. Война развивает плохие инстинкты человека и доставляет ему безнаказанность. Особенно подвижная война - нынче здесь, а завтра там, - где искать виновного?
Во время гражданской войны грабили все - и белые, и красные, и махновцы, и даже при случае само население (имения).
Как-то в Юзовке, переходившей много раз от одних к другим, я разговорился с крестьянином.
- За кого вы, собственно, стоите?
- А ни за кого. Белые грабят, красные грабят, и махновцы грабят. Как вы хотите, чтобы мы испытывали симпатии к кому-нибудь?
Он только забыл прибавить, что они и сами грабят. Рядом было разграбленное имение.
Высшее начальство не могло справиться с грабежом. Все солдаты, большинство офицеров и даже некоторые начальники при удобном случае грабили. Крайне редки были те, кто обладал твердой моралью и не участвовал в этом. Я не преувеличиваю. Мне пришлось наблюдать массовые грабежи в России, в Европе и в Африке. При появлении безнаказанности громадное большинство людей превращается в преступников. Очень редки люди, остающиеся честными, даже если на углу нет больше полицейского. Уберите жандарма - и все окажутся дикарями. И это в культурных городах Европы, тем более в армии. То же население, страдавшее от грабежа, само грабило с упоением.
Недаром лозунг большевиков "грабь награбленное" имел такой успех и теперь им очень неудобен.
Я сам чуть не сделался бандитом. Спас меня брат. Вот как это было.
Некоторые офицеры, живущие на Вашей квартире, исчезали ночью и возвращались с мешками.
- Возьмите меня с собой, мне хочется видеть это.
- Нет, ты нам все испортишь. Ты сентиментален, еще начнешь нам читать мораль. Для этого нужно быть твердым.
- Обещаю, что буду молчать.
И вот в одну ночь они согласились взять меня с собой.
- С условием, что ты будешь делать то же, что и мы, и возьмешь что-нибудь.
Мы пошли в далекий квартал, где не было расквартировано войск. Солдаты не дадут грабить их дом. Крестьяне это знают и не против постоя.
Выбив дверь ударом сапога, входим. Крестьяне трепещут.
- Деньги.
- Нет у нас денег. Откуда...
- А, по добру не хотите дать? Нужно заставить?
Трясущимися руками крестьянин отдает деньги. Опрокидываем сундук, его содержимое рассыпается по полу. Роемся в барахле.
- Ты тоже должен взять.
Я колебался. Мне было противно. Но все же взял красный, красивый, шелковый платок. Вышита была роза. С одной стороны красная, с другой она же, но черная. Запомнился.
Мне противно описывать эти возмутительные сцены. Подумать, что вся Россия годами подвергалась грабежам!
Но то, что творилось у меня в душе, было крайне любопытно. С одной стороны, я был глубоко возмущен и сдерживался, чтобы не вступиться за несчастных. Но появилось и другое, скверное чувство, и оно постепенно усиливалось. Опьянение неограниченной властью. Эти бледные испуганные люди были в полной нашей власти. Можно делать с ними, что вам хочется. Эта власть опьяняет сильней алкоголя. "Если я пойду с ними еще раз, я сам сделаюсь бандитом", - подумал я без всякого неудовольствия.
На следующий день брат зашел в хату, чтобы взять что-то из нашего маленького общего чемоданчика. Сверху лежал платок.
- Это что такое? Я сильно покраснел.
- Понимаю... И тебе не стыдно?
Мне было очень стыдно, но я все же сказал:
- Все же это делают.
- Пусть другие делают, что им нравится, но не ты... Нет, не ты...
Он был уничтожен и остался стоять не двигаясь и молча. Очень тихо:
- Ты вор... грабитель? Нет, Сережа, прошу тебя, не надо... не надо...
- Я больше не буду, - сказал я тоже шепотом. Вечером офицеры спросили меня:
- Ну как, пойдешь с нами?
Я ответил отрицательно. Они назвали меня мокрой курицей. Я промолчал.
Грабеж в деревнях, спекуляция в городах причиняли нам немалый вред.
Наша тактика.
Наши силы, всего, вероятно, тысяча бойцов, были слишком незначительны, чтобы занять громадное, непрерывное селение - от Цареконстантиновки через Конские Раздоры и до Полог - на Десятки верст. Тогда решили применить оригинальную тактику. Эти малые силы разделили на два отряда. Пехота и наши два орудия составляли первый, а кавалерия и две другие пушки - второй отряд. Мы с братом попали во вторую группу как разведчики батареи. Тактика состояла в постоянном движении. Мы переходили с места на место, иногда далеко, не только в нами "занятых" селах, но делая внезапные набеги на махновские села - Гайчул, Федоровка и даже Гуляйполе.
Тактика эта оказалась хорошей - она создавала у махновцев впечатление, что нас много, - мы были всюду. Она держала махновцев в постоянном страхе нашего появления, не давала им сосредоточиться, и на нас было трудно напасть, потому что мы куда-то исчезали. Но, конечно, это было утомительно. Система эта оказалась бы прекрасной, если бы командир второй группы был хорошим кавалерийским начальником. К сожалению, он им не был. Под начальством этого незадачливого командира прекрасный 2-й конный полк превратился в трусов, неспособных атаковать противника, специалистов по грабежу. При первом выстреле они бежали и кричали:
- Артиллерия, вперед!
Нормально, кавалерия должна прикрывать пушки. Мы не могли удирать так же быстро, как кавалеристы, и потому принуждены были стрелять. К счастью, махновцы, простые мужики, не выносили нашей картечи и бежали в свою очередь. Тогда осторожно наши эскадроны возвращались, не для того, чтобы атаковать и искрошить бегущих, а под защиту наших орудий.
Первая операция.
В этом районе было столько переходов и стычек, что я невольно в них путаюсь. Расскажу только те, которые запомнились.
Нашей первой операцией было взятие громадного селения между двумя нашими группами. Пехота первой группы наступала вдоль железной дороги от Цареконстантиновки, а наша вторая группа должна была обойти селение по степи и взять его с тыла. Нам благоприятствовал туман, который скрыл наше обходное движение от глаз махновских дозорных. Когда туман рассеялся, мы оказались именно там, где хотели быть. Шагах в ста от нас полотно железной дороги в глубокой впадине, так что бронированный махновский поезд не сможет нам вредить, и в полуверсте вокзал Полог, где слышались свистки и движение составов. То есть полная неожиданность нашего появления для махновцев.
Но громадное преимущество неожиданности было испорчено бесталанностью нашего начальника. Он все не мог решиться действовать. Мы стояли и ничего не делали. Это было впервые, что мы ходили с таким командиром, мы его еще не знали и ждали приказаний. Позднее мы действовали по собственному почину, без приказаний, которые он не умел отдавать. Всем было ясно, что нужно как можно скорей испортить железнодорожный путь, чтобы захватить махновский бронепоезд, который действовал против первой группы, потом обстрелять вокзал Полог и, если удастся, захватить Пологи. Так просто было посеять панику, а мы ничего не делали, и время шло.
Я пошел к железной дороге. Крестьянин шел ко мне, делая знаки.
- В чем дело?
- Белые идут вон оттуда, - он нас принял за махновцев.
- Проваливай, и живей, болван. Ты не к тем попал, и это может тебе стоить жизни, идиот.
Он побежал в панике. В это время я увидел вдали бронепоезд, идущий к нам. Я побежал к орудиям.
- Скорей, бронепоезд идет.
Мы покатили пушку на край обрыва и, вероятно, успели бы, если бы не вмешался наш злополучный начальник.
- Что вы делаете?.. Кто приказал?.. Какой бронепоезд?.. Где он?.. Я ничего не вижу... Уверены ли вы, что он идет сюда?.. Хорошо ли вы его видели?..
Бронепоезд полным ходом прошел у наших ног. Мы плюнули от досады.
Наконец открыли огонь по вокзалу Полог. Слишком поздно, махновцы успели увести все паровозы. Махновцы нас атаковали. Эскадроны, по своему обыкновению, бежали с криком:
- Артиллерия, вперед!
Мы стреляли картечью, и махновцы побежали. Пологи были заняты не благодаря нашей доблести, а благодаря панике среди махновцев. Бронепоезд, конечно, ушел и потом часто нас беспокоил.
Разное.
Еще раз нас, разведчиков, забыли. Батарея ушла, нас не предупредив. Куда? Где ее искать? Батарея ушла уже накануне, а мы в неведении спокойно спали. Мы пошли шагом по бесконечным селениям, чтобы не привлекать внимания махновцев. Нам очень повезло. Вдали мы увидели наши маленькие пушки и узнали некоторых лошадей. Мы очень обрадовались и пошли рысью к батарее. Когда я понял, что мы спасены, то вдруг у меня ноги сделались, как макароны, и мне пришлось вцепиться в гриву Гайчула, чтобы не упасть.
Первая группа действовала из Полог, а наша, вторая, из Конских Раздоров.
Поручик Зырянов уезжал в отпуск. Он приехал как турист на батарею. Шальная пуля ударила на излете его в коленку и по Кости поднялась в пах. Он умер в больших страданиях. Нужно ли испытывать судьбу?..
С пулеметчиком, поручиком Корольковым, случилось вот что. Мы шли с ним рядом и разговаривали. Махновцы редко постреливали. Вдруг Корольков упал, потом встал на четвереньки.
- Я ранен в голову. Посмотрите где.
Я развязал его меховую шапку с наушниками, ожидая увидеть ужасную рану, но не увидел ничего. А на лбу масса крови. Тогда я его поставил на ноги - ничего, стоит. Странно, с пулей-то во лбу? Я отер кровь. Оказалось, пуля коснулась лба по касательной и полетела дальше. У него долго гудело в голове, а над ним смеялись, что пуля не могла пробить его лоб.
Я ехал с донесением в село Гайчул. Лежал на сене повозки держал карабин и дремал. Мой жеребец был прицеплен за повозкой. Был вечер и темно. Вдруг повозка покинула дорогу и пошла влево. Я встрепенулся и поднялся, чтобы узнать, в чем дело. Что-то большое качнулось надо мной. Гайчул взвился на дыбы и оборвал повод, а парень-возница захохотал.
Оказалось, что он свернул с дороги, проехал под виселицей и дернул повешенного за ноги. Милые шутки! Я бросился ловить Гайчула и только из-за этого не съездил возницу по морде. Кто был повешенный, не знаю. Суд был скорый.
Пулеметчик Костя.
В батарее было два пулемета на тачанках для прикрытия. Действовали они редко из-за недостатка патронов, но пулеметчики были хорошие: поручик Деревянченко и особенно юнкер Костя Унгерн-Штернберг восемнадцати лет. Благодаря ему первая группа часто добивалась успеха.
Первая группа вышла из Полог в направлении Гуляйполя. Шел снег, колонна остановилась. Навстречу ей из снежной мглы шла какая-то колонна пехоты. Почему-то не послали разведки, предположив, что это наши. Почему? Откуда могла взяться наша пехота? Очевидно, их начальник был немногим лучше нашего. Все спокойно дожидались подхода той колонны, кроме Кости, который отъехал со своим пулеметом вбок, снял чехол и приготовил пулемет.
Когда махновцы подошли вплотную и началась стрельба. Костя выпустил две короткие очереди и все было кончено. Дорога кишела убитыми и ранеными, часть сдалась, часть бежала во все лопатки.
Прикончили раненых и расстреляли пленных. В гражданскую войну берут редко в плен с обеих сторон. С первого взгляда это кажется жестокостью. Ни у нас, ни у махновцев не было ни лазаретов, ни докторов, ни медикаментов. Мы едва могли лечить (плохо) своих раненых. Что прикажете делать с пленными? У нас не было ни тюрем, ни бюджета для их содержания. Отпустить? Они же опять возьмутся за оружие. Самое простое был расстрел. Конечно, была ненависть и месть за изуродованные трупы наших. К счастью, артиллерия считается техническим родом оружия и освобождена от производства расстрела, чему я был очень рад. В войне есть одно правило: не замечать крови и слез.
Когда говорят о нарушении правил войны, мне смешно слушать. Война - самая аморальная вещь, гражданская наипаче. Правило для аморализма? Можно калечить и убивать здоровых, а нельзя прикончить раненого. Где логика?
Рыцарские чувства на войне неприменимы. Это только пропаганда для дураков. Преступление и убийство становятся доблестью. Врага берут внезапно, ночью, с тыла, из засады, превосходящим числом. Говорят неправду. Что тут рыцарского? Думаю, что армия из сплошных философов была бы дрянной армией, я бы предпочел армию из преступников. Мне кажется, что лучше сказать жестокую правду, чем повторять розовую ложь.
На Гуляйполе.
Наша вторая группа направилась к Гуляйполю, центру Махно, его родному селу. Впереди без охранения шли эскадроны 2-го конного полка, затем наши две пушки и за нами "боевой" обоз, увеличенный награбленным имуществом. Оставить обоз в деревне было невозможно - его бы захватили махновцы. Колонна пехоты шла нам навстречу. Начальник нашей группы почему-то вообразил, что это наша первая группа, и не послал узнать. Особенно непростительно после того, что при таких же обстоятельствах случилось с первой группой. Но мы, батарейцы, уже успели оценить по достоинству нашего никудышного начальника и приняли меры. Наша колонна остановилась и ждала приближения той. Мы повернули орудия, сняли их с передков, поставили на высокую ось и приготовили шрапнели. Пехота подошла совсем близко на какие-нибудь 200 шагов. Только тогда наш начальник раскачался и послал одного кавалериста узнать.
Кавалерист подъезжает к пехотинцам. Вдруг мы видим, как он выхватывает шашку, рубит, поворачивает коня и во весь мах мчится к нашим.
- Махновцы!
Махновцы открыли беспорядочный огонь. Лошадь кавалериста пошла колесом, через голову. Эскадроны наши, конечно, бежали, обозы также. Нам бежать было нельзя, мы бы понесли большие потери, мы были чересчур близко, да мы уж и приготовились. Мы жахнули по ним картечью в упор. Тотчас же ситуация изменилась. Огонь махновцев смолк, и они побежали стадом по той же дороге, откуда пришли, чем усилили действие нашего огня. Кавалеристы вернулись, но не атаковали. Поручик Виноградов, размахивая шашкой, кричал кавалеристам:
- В атаку! Да атакуйте же, черт вас возьми!
Напрасный труд.
- Эх, были бы казаки, какое побоище они устроили бы, а эти… Тьфу!
Все же это была победа. Кавалеристы добили раневых и ограбили трупы. Мы вернулись на наши квартиры.
На следующий день мы пошли по той же дороге. Встреченный вооруженный крестьянин был зарублен, чтобы не дать выстрелом знать махновцам о нашем приближении. Но несчастный несколько раз поднимался, это было ужасное зрелище.
- Сволочи! - кричали наши ездовые кавалеристам. - Вы больше не умеете работать шашкой. Вы только знаете, как грабить и удирать.
В этих словах было много правды.
Думалось: это плохое предзнаменование. Не к добру. И это оказалось правдой. Мы подошли к самому селу Гуляйполе, не встречая сопротивления, что нас очень удивило - ведь это родина Махно. Неужели отдаст без боя?
Уже из села стали вывозить повозки с добром. Но, повернувшись, мы увидели две длинные цепи пехоты, которые шли друг другу навстречу, чтобы отрезать нам путь отступления. Мы были окружены.
Нас спасли наши многочисленные обозы. Объятые паникой, они ринулись в оставшийся проход. Издали это походило на массированную атаку, и обе цепи махновцев остановились, оставив нам неширокий проход в несколько сот шагов. Эскадроны, конечно, устремились за обозами в проход, и не думая о сопротивлении. Они даже не остановились, выйдя из окружения.
К счастью для нас, оба крыла махновцев, стреляя по нас, стреляли также друг в друга, и у них должно было сложиться впечатление, что мы отстреливаемся. У нас никто не думал о защите или об отходе через село, видимо, никем не занятое. Все бежали без оглядки.
Само собой разумеется, что наши два орудия шли в арьергарде и в порядке. Мы шли крупной рысью. Эскадроны и не думали нас прикрывать. Мы, разведчики, шли за орудиями, а за нами шла наша пулеметная тачанка.
В орудии поручик Пташников упал, раненный. Была секунда заминки, чтобы слезть и поднять его.
"Это плохо, - подумал я. - Нужно непременно его поднять, иначе никто не остановится, если меня ранят".
Я спрыгнул с седла. Поручик Абраменко тоже спрыгнул. Третий взял наших лошадей. С Абраменко мы схватили раненого, бегом догнали нашу пулеметную тачанку, на ходу уперли голову раненого в подножку и перевалили его вверх ногами в тачанку. Несмотря на такой варварский способ, поздней Пташников меня горячо благодарил за то, что его не бросили. Он был ранен в позвонок.
Коновод отдал нам лошадей и умчался галопом. Гайчул же стал крутиться, танцевать и не давал мне сесть. Наконец я влез в седло и тут заметил, что потерял нагайку. Было холодно, я был в валенках и не мог послать Гайчула каблуками. А он, дурак, не понимая обстановки, танцевал на месте.
Между тем наши исчезли, я был один, и обе цепи махновцев палили в меня. Я очень испугался, но головы на этот раз не потерял. Я сорвал из-за спины карабин и стал лупить им Гайчула, перевел его в галоп. Я пригнулся к его шее и бросал взгляды направо, налево и вперед. Потому что махновцы бежали, чтобы закрыть мне выход из мешка. Помню подводчика у убитой лошади. Он пустился бежать, а я подумал: "Махновцы ему ничего не сделают, он же свой для них".
Я горячо молился: "Ангел-хранитель, выведи меня отсюда! Гайчул, вали, скачи быстрей..."
Я проскакал в сотне шагов от переднего махновца, бегущего мне наперерез. Он навел на меня винтовку, я направил на него мой карабин. Этот блеф мне удался - он бросился на землю и не выстрелил, я тоже не стрелял. Еще немного... еще... и мне кажется, что чудо совершилось. Спасибо, Ангел-хранитель.
Ни спереди, ни с боков не было больше махновцев. Они остались сзади. Пули еще свистели, но курган закрыл меня от их глаз и выстрелов. Я перевел Гайчула на рысь и наклонился, чтобы посмотреть, не ранен ли он. Кажется, нет. Как повезло, или, верней, какое чудо случилось. Меня обуяло чувство радости. Как хорошо выйти целым и невредимым из такой передряги... Но рано еще радоваться. Опасность еще не совсем миновала.
Я не видел наших. Но немного дальше я наткнулся на нашу вещевую двуколку. Коренная лошадь была убита. Падая, она сломала оглоблю. Калмык-возница мельтешил вокруг и хныкал. Сзади шагах в шестистах появились махновцы, и пули стали цыкать над нами.
- Что ты тут делаешь?
- Надо чинить оглоблю, - ответил он.
- Отпрягай пристяжную, садись на нее и паняй (удирай).
- Как же оставить повозку и все вещи? Капитан Малявин не будет доволен. Он мне приказал...
Пули стали цыкать гуще.
- Удирай, и быстро! Я тебе приказываю.
Он стал неохотно отпрягать пристяжную лошадь. Он так же глуп, как и Гайчул. Оба не понимают обстановки. Брезент был сдернут с повозки. Наверху лежал мой маленький чемоданчик. Мне стоило только протянуть руку, чтобы его взять, не слезая с седла. Я его не взял. Опасность еще не миновала. Я даю его в жертву за чудо моего спасенья... В нем еще этот красный шелковый платок... Ха, ха. А все мешки с награбленным? Ха, ха. Они работали для махновцев. Эта мысль доставила мне удовольствие. Солдат-возница взгромоздился, и мы пошли рысью.
Шагах в пятистах дальше мы увидели в кустах нашу пушку. При переходе через канаву она сломала дышло. Номера и ездовые лихорадочно исправляли дышло при помощи палок и ремней. Тут же был брат и другие разведчики. Мы обменялись с братом взглядом. Как он должен был за меня волноваться! Я остался ними. На бугре махновцы грабили нашу вещевую повозку и не обращали внимания на орудие. Наконец дышло починили, и орудие пошло. Нас было четверо разведчиков. Пока чинили дышло, мы не стреляли по махновцам, чтобы не привлечь их внимания к неисправному орудию, но теперь, когда пушка ушла, мы решили организовать сопротивление. Брат взял наших лошадей, а мы трое открыли огонь с небольшого кургана. Взвод кавалеристов пришел на тот же курган и спешился. Офицер-кавалерист скомандовал дистанцию. Сопротивление началось.
- Один идиот стреляет слишком коротко, - сказал офицер.
"Действительно чудак, если он даже целиться не умеет", - подумал я. Но офицер, наблюдавший пыль, поднятую пулями, указал на меня:
- Это ты. Этот раз я ясно видел недолет.
Обиженный, я закинул карабин за спину и уехал к батарее. В общем, мы счастливо отделались. Потери наши были незначительны. В конце этого дня был смертельно ранен Верблюд - лошадь поручика Виноградова.
Неприятный разговор.
На одной из следующих остановок батареи капитан X. и вольноопределяющийся У. (я не хочу их называть), наши главные грабители, в сопровождении нескольких сотоварищей, но уже меньшей величины, предстали передо мной.
- Прапорщик Мамонтов, вы отдали приказание покинуть нашу вещевую повозку?
- Да.
- По какому праву?
- Праву?! Что можно было сделать другого? Пули летели роями, махновцы были в нескольких сотнях шагов.
- Надо было починить оглоблю, заменить убитую лошадь вашей. При таких же условиях починили же дышло орудия.
- Это было возможно только благодаря вашей повозке, которую махновцы растаскивали у нас на глазах и не обращали внимания на орудие. Вы должны гордиться, что ваши чувалы (мешки) послужили для чего-то хорошего.
- Ваши намеки неуместны. Вы, я вижу, просто струсили и удрали.
- Послушайте, есть разница между орудием и вашей повозкой грабленых мешков. Я никогда бы не дал Гайчула для вашей повозки. Я приехал служить, а не спасать грабленое.
Вокруг нас собрались любопытные. Разговор принимал неприятный характер. Неожиданно я получил поддержку от капитана Обозненко, командира 3-го орудия и очень хорошего офицера.
- Мамонтов слез, чтобы поднять раненого, в самый опасный момент. Но вполне его понимаю, что он не стал рисковать для спасения грабленого. Я бы тоже этого не сделал.
- Вы забываетесь, капитан.
- Нет, это вы забыли чувство чести. Мы ведь не слепые.
Все разгорячились, и я уж думал... Но нас разъединил полковник Андриевский, наш непосредственный начальник - X., У. и мой.
- Довольно, X., я все слышал и вполне согласен с Обозненко. Я закрывал глаза на ваше поведение и был не прав, раз вы сами вызываете скандал. Берегитесь. С У. будет просто, раз он не офицер, его выпорют перед фронтом, а вам грозит военный суд... Довольно, я больше ничего слышать не желаю. Вы предупреждены.
Он взял Обозненко под руку, и они ушли.
Сопровождавшие испарились, как будто их и не было. X. бросил мне взгляд, полный ненависти. Я спокойно его выдержал.
Вскоре оба исчезли из батареи и в нее больше не вернулись. А мы перешли от совершенно разложившегося 2-го конного полка к вновь сформированным прекрасным частям 12-го сводного полка и 11-му Ингерманландскому гусарскому полку.
Киргиз.
В одной из пулеметных тачанок батареи ходил жеребец Киргиз. Небольшой, соловый, лохматый и злой. Когда нужно, бывало, запрягать по тревоге, он не давался. Его обменяли на более покладистую лошадь.
Мы выступили, и через некоторое время Киргиз, без оголовья, догнал батарею, отыскал свой пулемет и пошел чинно около. В следующей деревне его снова обменяли. Колонна пошла дальше, и мы часто оборачивались - не появится ли Киргиз. Каков же был наш восторг, когда мы его увидели скачущим за нами. На новом оголовье болтался кусок доски. Кавалеристы хотели было его поймать, но встретили такой прием от него, что предпочли оставить его в покое. Он встал на свое место и пошел с нами. Опять его обменяли. Мы долго оглядывались, но он не вернулся. Очевидно, его новый хозяин догадался закрыть дверь в конюшню. Но могу себе представить, что творилось внутри.
Во время похода брат подъехал ко мне:
- Поздравляю тебя, сегодня день твоего совершеннолетия. Тебе Двадцать один год.
- Ах, верно. А я даже не вспомнил.
Где-то впереди заработал пулемет. Батарея пошла рысью, и завязался долгий и нудный бой. Так я отпраздновал свое совершеннолетие.
Наш уход.
Мы, артиллеристы, были очень недовольны нашей кавалерией и ее начальником. Наша вторая группа пошла в село Федоровну. Начальник группы отвел нам квартиры на окраине села и со стороны неприятеля, что против правил и здравого смысла. Мы установили, что ночью кавалерия не несет никакой службы охраны. Нам пришлось выставить свои караулы, от чего артиллерия освобождена.
Полковник Шафров, который командовал нашими двумя орудиями, пошел объясняться с начальником группы. Шафров легко горячился:
- Я не хочу потерять ни пушек, ни людей из-за вашей неспособности. Я ухожу. Оставаться невозможно при таком начальнике.
- Это будет неповиновение и даже дезертирство.
- Я ответствен за жизнь моих артиллеристов и за целость орудий. Оставаться под вашим начальством не могу. Вы совершенно неспособны командовать чем-либо.
Начальник группы ничего не предпринял, чтобы нас удержать. Вероятно, он думал, что мы не решимся идти по неприятельской территории, а верней, он просто был неспособен предпринять что бы то ни было.
Мы пошли. Четыре разведчика, по два с каждой стороны и на некотором расстоянии от дороги, шли от кургана к кургану. Осматривали окрестность и, если видели людей - это могли быть только махновцы, снимали папаху и держали ее в направлении людей. Батарея тогда переходила на рысь, а разведчики шли на следующий курган.
Мы благополучно дошли до Полог и присоединились к батарее. Начальник второй группы подал жалобу, но по рассмотрении дела его от командования отстранили и 2-й конный расформировали. Мы стали работать с другими частями.
С гусарами мы ходили по маленьким хуторам, разбросанным по степи. Было холодно, а когда холодно, охрана ослабевает. Все жмутся к хатам, надеясь, что и противник в такой холод сидит по домам.
Однажды ночью мы были разбужены выстрелами. Стреляли перед домом. Махновцы въехали на нескольких санях с музыкой в хутор, не подозревая, что хутор нами занят. На шум вышел адъютант полка гусар и был смертельно ранен. Мы захватили одного только махновца.
Нам предложили сделать самодельный бронепоезд и поставить на него наше орудие. Но мы решительно от этого отказались. Не соблазнил нас и отапливаемый классный вагон. Нет ничего лучше коня в степи, а рельсы - дело ненадежное, перешибут - и пропал.
Пологи.
Мы занимали Пологи, маленький городок в конце бесконечных селений и железнодорожный узел. Тут была каменная пятиэтажная мельница и несколько мощеных улиц.
Большевики подошли с севера и соединились с махновцами. Нужно было ждать их наступления.
Один еврей пришел к нам и шепотом известил, что этой ночью назначено выступление махновцев. Мы сообщили об этом Шапиловскому, а он начальнику группы. Тот сказал, что к нам в Пологи идет поезд с гвардейской пехотой и, вероятно, прибудет этой же ночью. Кто будет первым? Махновцы или гвардейцы?
Шапиловский приказал спать не раздеваясь, что мы и так всегда делали, усилил дежурство в парке орудий и назначил прапорщика Дебу и меня держать связь между ним и вокзалом, чтобы сообщить ему о прибытии гвардейцев.
Мы с Дебу тянули на узелки. Мне досталась вторая часть ночи - плохая. Все всегда происходит перед рассветом.
Дебу разбудил меня в полночь. Гвардейцы еще не прибыли. Я съездил два раза верхом на вокзал. Ничего нового. Потом поставил Гайчула в конюшню и пошел пешком. Жаль было мытарить всю ночь Гайчула. Кроме того, в городе при дурной встрече лучше быть пешим, чем конным, а вот в степи ничего не может заменить коня. Вначале я был начеку, всматривался в темные углы, прислушивался, оборачивался, но постепенно убедился, что в этот час улицы пусты. К тому же стал накрапывать дождь. Постепенно моя бдительность ослабела, я закинул карабин за плечо, нахохлился и почти дремал, шагая по мостовой.
Я проходил мимо постройки в лесах. Вокруг по тротуару шел сплошной забор с нависающей крышей. Вокруг фонаря он образовывал нишу. Когда я проходил мимо фонаря, темная фигура в нише подняла руку над моей головой. Кровь бросилась мне в лицо. Инстинктивно я схватил человека за руку и горло. К моему удивлению, я не почувствовал сопротивления. Я поднял глаза к его руке и вместо ножа увидел вожжи. Проследил вожжи и увидел понурую клячу, запряженную в телегу с кирпичом. Это был не злоумышленник, а возчик, который хотел меня пропустить под вожжами. А он спрятался в нише от дождя. Я ужасно сконфузился, молча его выпустил и пошел дальше, не оборачиваясь. Что он подумал?
Вокзал был полон солдат. Гвардейцы прибыли. Шестьсот рослых, хорошо обмундированных солдат, только что приехавших из Франции, где они воевали во время войны. Я пошел к полковнику
Шапиловскому сообщить радостную новость, но пошел по другой улице. Мне было стыдно встретиться со своим возчиком.
Я заснул совершенно успокоенный. Да, шестьсот рослых гвардейцев - это совсем другое дело, чем наши неполные эскадроны. Теперь махновцы не посмеют двинуться.
Выбиты.
Вновь прибывший гвардейский батальон занял окраину бесконечных деревень со стороны махновцев и позволил нам встать на вполне заслуженный отдых. Мы заняли лучшие дома в Пологах. Но у этих домов не было конюшен. У кого-то из наших командиров явилась несчастная мысль поместить ездовых, обоз и всех лошадей на северную окраину Полог, где были крестьянские дома с конюшнями. Таким образом батарея оказалась разделенной надвое. Лошади находились от нас в полуверсте и со стороны махновцев. Мне это очень не понравилось, что я и выразил полковнику Шапиловскому. Но я был только прапорщиком.
- Я нахожу, что лошади находятся слишком далеко... Если что-нибудь случится...
- Что может теперь случиться? На фронте шестьсот человек. Вы же сами их видели.
- Да, конечно... Но все-таки...
- Да ну вас, не надо пессимизма, теперь, когда все идет хорошо.
Я замолчал, но остался при своем мнении.
Был конец января или начало февраля 1919 года. Было холодно, но снега было мало. Наши офицеры играли в карты до одурения, ничем другим не занимались. Было сильно накурено. Я в карты не играл и не курил, поэтому часто выходил из собрания, чтобы прогуляться, и ходил навестить Гайчула. Как-то я вышел. Выстрел, еще один, пауза. Еще два выстрела. Я насторожился. Появился опыт, когда я каким-то инстинктом знал, что одни выстрелы без значения, а другие опасны. Эти мне не понравились. Еще несколько выстрелов со стороны махновцев. Я ускорил шаг. Стрельба по всей северной окраине Полог, там, где конюшни. Пуля просвистела где-то надо мной. Творилось нехорошее. Мне навстречу шла рысью повозка. В ней лежал окровавленный раненый, другой стоял, держа винтовку. Он мне крикнул:
- Махновцы!
Я побежал изо всех сил к квартирам солдат, куда ворвался как вихрь. Солдаты сидели спокойно и тоже играли в карты.
" Махновцы здесь. Уводите лошадей. Скорей!
Я бросился в конюшню, оседлал Гайчула и Рыцаря. Потом всех других. Тут были лошади разведчиков и 4-го орудия - всего 12. Солдаты между тем заамуничили лошадей и уводили их рысью, повозки выезжали. Надо увести всех лошадей. Я схватил все 12 и поволок их в Пологи. Тут мне пригодился мой опыт коновода. Потому что очень трудно вести 12 лошадей, а тут еще кругом стреляют, и нужно уходить быстро.
Какой идиот придумал поставить лошадей так далеко, чтоб ему пусто было... Что же наши оглохли, не слышат стрельбы? Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь вышел помочиться и услышал стрельбу. Я не могу со всеми этими лошадьми двигаться быстро. Махновцы меня догонят.
Я попробовал пустить лошадей рысью, но тогда было невозможно удержать их. И никого из наших не вижу. Ах, наконец бежит Высевка с расширенными от страха глазами...
- Тут, тут, вот твоя лошадь... Возьми у меня несколько, мы пойдем скорей.
- Уф! Благослови тебя Господь за то, что ты увел их оттуда.
По одному прибегали наши и испускали вздох облегчения, увидя свою поседланную лошадь. Брат явился последним.
- Ты не мог услышать, что стреляют уже четверть часа, и прийти пораньше? - строго сказал я ему, отдавая повод Рыцаря.
- Я знал, что ты приведешь лошадей, - ответил он.
Сев по коням, мы поспешили на площадь, где стояли уже запряженные орудия и эскадроны.
- Странно, - сказал Клиневский с сухим юмором, - что капитан Барский вас на этот раз не ругает. Ведь он не просил вас приводить его лошадь, а вы еще ее оседлали без позволения.
Барский отвернулся. Мы не успели посмеяться шутке, потому что с крыши многоэтажной мельницы нас обстрелял пулемет. Все бросились в сторону, прижались к стене той же мельницы. Огонь был плохо направлен, и потерь у нас не было.
Эскадроны и батарея пошли к югу, бросая Пологи и все деревни, которые мы так долго и с таким трудом держали.
- Прапорщик Мамонтов! - Полковник Шапиловский меня звал, - Поезжайте посмотрите, не забыт ли кто на квартирах.
Я раскрыл было рот, чтобы сказать, что махновцы уже тут, но он повернул коня и уехал. Я остался в смятении на площади один-одинешенек.
Глупо ведь соваться самому в руки махновцев. Да еще одному. Надо посылать двух или трех... Но чувство долга заставило меня все же вернуться на нашу улицу. Не слезая, я стал стучать в окна. Нет ответа. Кругом наступила та тишина, которая предшествует появлению неприятеля и стрельбе.
К черту! Все, конечно, слышали стрельбу и ушли. Нельзя было не услышать. А я еще жить хочу.
Я повернул Гайчула и легкой рысью, чтобы не слишком привлекать внимание, пошел через площадь, пересек рельсы и отдалился от Полог. На мне был рваный и грязный полушубок, когда-то белый, и, вероятно, издали меня можно было принять за махновца.
По мне не стреляли.
Три конных появились на кургане. Наши или махновцы? Вероятно, наши.
Я пошел наискось, приближаясь к ним, но, имея возможность их обойти, если они окажутся махновцами. Вскоре я узнал лошадей и направился к ним.
Капитан Лукьянов, очень близорукий, навел на меня свой карабин.
- Вы с ума сошли! Это я, Мамонтов.
- А, хорошо, что вы крикнули, а я хотел уже стрелять. Откуда вы являетесь? Знаете новость? Солдаты, прибывшие из Франции, перебили своих офицеров и перешли к махновцам.
Мы пошли портить путь, чтобы их бронепоезд не мог нас преследовать.
Мы отошли в Токмак. Не думаю, что гвардейцы воевали против нас. Они годами были за границей и хотели разойтись по домам. Нас в Токмаке сменила пехота, не так хорошо выглядящая, как гвардейцы, но верная. А нас погрузили в поезд и повезли в каменноугольный Донецкий район на станцию Иловайскую.