Новости
Махновцы
Статьи
Книги и публикации
Фотоальбом
Видео
всё прочее...
Общение
Ссылки
Поиск
Контакты
О нас


Рассылка:


Избранная
или
Стартовая

Сhapaev.ru

ПРОТИВ ВЛАСТИ И КАПИТАЛА!

Гуляйпольский городской портал | www.gulaypole.info

Воронежский Анархист



Яндекс цитирования

Размещено в DMOZ

Rambler's Top100






Реклама:


Н.Коротеев, М.Спектор

В ЛОГОВЕ МАХНО

Главы из повести

Поезд двигался медленно, однако вагон сильно мотало на расхлябанном пути.

Матвей Бойченко притулился на узкой лавчонке в углу за дверью. Он считал, что устроился с комфортом. Ведь даже проход забит битком. Пассажиры теснились на лавках, мешках, котомках, а то и просто на полу. Над их головами, свешиваясь со вторых и третьих полок, шевелились и дергались ноги, обутые в лапти, опорки, сапоги, солдатские ботинки. Одежда на людях была заношена и грязна от бесконечного лазания под вагонами на станциях, пропитана угольной копотью тамбуров, подножек и крыш, пылью привокзальных площадей, на которых им приходилось ночевать.

Едва весной 1919 года началось изгнание всех иностранных оккупантов с Украины, из России на юг хлынул поток беженцев, возвращавшихся в родные места. С ними в славящуюся обилием Таврию сейчас же ринулись жадные спекулянты и мешочники, охочие до легкой поживы, воры, беспризорники. Навстречу двигался такой же поток с Украины в Россию. И оба эти потока сталкивались на каждой станции и полустанке.

Если бы не сцепщик, не вырваться Матвею так скоро из родного города. Дядька в промасленной форменной куртке долго присматривался к Матвею, по-юношески пухлогубому, большеглазому, чубатому. Потом он на всякий случай справился, куда хлопцу нужно ехать, и скомандовал: “Пошли!”

Обрадованный Матвей хотел отдать доброму дядьке целую пачку махорки. Ее ничего не стоило выменять на буханку хлеба со шматком сала в придачу. Очень уж срочно Бойченко нужно было добраться до Знаменки, чтобы попасть в Елисаветград1. Но сцепщик отсыпал лишь горсть. И теперь Матвей подумал, что его чудесная, с комфортом, посадка в поезд осуществилась, наверное, не без помощи председателя губчека Абашидзе. Того самого Абашидзе, по особому заданию которого Бойченко и отправился в Елисаветград.

За матовыми от пыли и гари окнами вагона сиял солнечный день. Яркая зелень ясеней, вязов и кленов то подступала к самому железнодорожному полотну, то отбегала, уступая место пестроте полян. Цветы покачивались под ветром, словно прощались.

На боковой лавке, как раз против Матвея, сидя подремывал, зябко кутаясь в шинель, солдат с изможденным лицом. Время от времени он принимался по-стариковски перхать, иногда закашливался, открывал глаза и ловил ртом воздух. А глаза у него были молодые.

Наискось от Бойченко на краю скамьи разместилась разбитная женщина в цветастом платке. Она визгливым голосом рассказывала соседкам историю своей жизни.

— Этот австрияк чи немец мне и говорит: “Ауфвидерзеен… Их фаре нах хаус. Революция им Дойчлянд”.

— Ишь как насобачилась по-ихнему! — осуждающе протянул густой бас с верхней полки.

— Насобачишься! Сам небось бежал от германца. А мне куда от хозяйства? Куда от пятерых мал мала меньше! Мой тоже все воюет. Ушел, родимый, да так и пропал! —слезливо запричитала женщина.

Соседки, задрав головы и для пущей убедительности упершись кулаками в бока, накинулись на басовитого мужчину. Тот даже ноги на полку подобрал.

— Ну-ну! Вы чего, бабы… Вы того, полегче…

Разбитная женщина вмиг успокоилась.

Вагон сильно дернуло. Поезд замедлил ход и вскоре остановился. Матвей обеспокоенно выглянул в окно. Состав замер посреди поля. Вдоль вагонов, придерживая сабли, пробежали военные с красными бантами на груди. Солдат, сосед Матвея, глянул через его плечо. Потом достал из-за пазухи какой-то предмет, завернутый в тряпицу, и засунул его меж узлов глубоко под лавку.

— Попали в переделку… — процедил солдат.

— Какая переделка? Это же наши, — сказал Матвей.

— Наши… Похоже, что григорьевцы бунтуют…

— Григорьевцы? — переспросил Матвей. Он отлично помнил, что конница Григорьева вместе с частями Красной Армии освобождала Николаев от войск оккупантов. Правда, и тогда григорьевцы пытались было учинить грабеж на рынке. Однако налет на поезд…

Состав тронулся и стал быстро набирать ход. Вагон снова замотало.

— Все предусмотрели, гады!.. — опять процедил солдат.

— Что? — переспросил Матвей.

— Заставили машиниста гнать поезд, чтоб пассажиры не разбежались…

Из тамбура донесся резко оборвавшийся крик. Хлопнул выстрел. Говор в вагоне смолк. Люди заерзали, стали хвататься за свои мешки.

— Скинули… И пулю вслед, — понесся шепоток.

— Освободить проход! — зычно гаркнул чей-то голос — Быстро!

Как стиснулись пассажиры, Матвей не понял, но проход оказался свободным. Из-за двери, прикрывавшей Матвея, появился верзила в кубанке. В руке у него был револьвер, на боку — шашка. Китель перетягивала новехонькая портупея, а на груди топорщился кумачовый бант.

Верзила проговорил негромко и внятно:

— Оружие есть? Сдать!

В купе молчали.

— Проверим… Деньги, ценные вещи? Сдать! — И, не дождавшись ответа, верзила бросил через плечо: — Взять!

Из-за спины верзилы вынырнул коренастый бандит, ухватился за туго набитый мешок, который держала женщина, рассказывавшая свою жизненную историю. Она сопротивлялась молча, оттолкнула коренастого бандита, закричала:

— Люди добрые! Помогите!

Верзила выстрелил три раза подряд. Женщина повалилась на мешок с добром.

— Проклятая мировая буржуазия! — внятно проговорил верзила. — Попортила людям нервы. Деньги, ценные вещи… Сдать…

— Что же вы, ироды, делаете! — раздался с полки мужской бас. — Да как вы смеете, гады!

— В окно. И пристрелить.

Теперь из-за спины верзилы вылезло двое.

— Я вам сейчас, гады! — басил мужчина.

Но его схватили за ноги и сдернули с полки.

Выстрел прозвучал глухо. Бандиты подхватили тело мужчины, как тараном, выбили окно и выбросили из поезда.

— И ее… — приказал верзила. — Теперь стало свободнее.

Пассажиры полезли в карманы, принялись развязывать котомки. Коренастый бандит саблей вскрыл мешок убитой женщины. Из него вывалились детские рубашонки, пальтишки, несколько пар стоптанных ботинок, штанишки на лямочках, матросский костюмчик. Вытряхнув все это на пол, коренастый принялся по знаку верзилы отбирать у пассажиров то, что приглянулось, и совать в мешок.

Матвей опустил взгляд. За голенищем сапога верзилы торчал еще револьвер, привязанный тонким ремешком к поясу… Рука Матвея потянулась к оружию непроизвольно: ненависть и ярость клокотали в его душе. И тут Матвей ясно, словно над самым своим ухом, услышал голос Абашидзе: “Что бы ни случилось, ты не имеешь права распоряжаться собой. Рисковать ты имеешь право только ради дела, которое тебе поручено. И будешь отвечать перед партией за каждый свой рискованный шаг”.

Убрать руку, которая была уже готова схватить револьвер, Матвею стоило огромных усилий. Он сцепил пальцы так, что побелели суставы.

И снова голос Абашидзе прозвучал в его ушах: “Запомни… Речь идет о глубоком проникновении к анархистам-набатовцам. Не на день, не на два”.

Дуло револьвера коснулось подбородка Матвея.

— Глухой, что ли!.. Чемодан…

Матвей открыл. Там лежала чистая рубашка и две пачки махорки.

— Куришь? — строго спросил верзила.

— Нет. На хлеб выменять хотел.

— Настоящая… — Забрав махорку, верзила положил пачки в карман галифе. — Курить вредно. Увижу — пристрелю. — Захохотал, оборвал смех. — А ты, служивый? —обратился он к солдату, сидевшему напротив Матвея.

— Из госпиталя. Домой, долечиваться. В Одессу.

— Мы ее брали. — Верзила ткнул себя в грудь револьвером. — Веселый город. Славно погуляли. Поправишься — давай к нам. Атамана Григорьева слышал?

За окном раздался крик. Матвей глянул и увидел, как сброшенный с поезда человек, кувыркаясь, летит под откос.

— Слышал, — ответил солдат.

— Не оценили комиссары наших заслуг, — усмехнувшись, проговорил верзила.

Забрав что приглянулось, бандиты перешли в соседнее купе. Сидевшая напротив убитой женщины старушка с тонкими поджатыми губами истово перекрестилась:

— Слава тебе господи! Отмучилась Оксана… — и принялась собирать с полу детскую одежонку. — Что ж с ее ребятками будет?

В разбитое окно врывался ветер. Он разогнал махорочный дым. Стали видны лица людей, бледные, осунувшиеся.

Матвей прикрыл глаза.

— Крепись, хлопец. Чтоб с такими гадами драться, сердце каленым должно быть, — тихо проговорил ему солдат. — Недолго Григорьеву гулять. Колобок… Что револьвер у бандита не выхватил — правильно. Закидали бы состав гранатами али просто порубали всех. Двух гадов убил бы, а сотни людей погибли бы им на радость.

Вагон забился на стрелках. За окном замелькали белые хаты, крытые соломой. Поезд сбавил ход. Состав, словно в туннель, вошел между двумя другими, поплыли мимо платформы с орудиями и пулеметами, пульманы с лошадьми, теплушки, набитые григорьевцами. В разбитое окно ворвался визгливый голос оратора, вопившего о самостийности атамана Григорьева, который поведет свои войска на Киев — освобождать его от большевистских комиссаров. Сотни голосов горланили то “ура”, то по-петлюровски: “Слава!”

Наклонившись к солдату, Матвей проговорил:

— Что же будет?

— Эх, закурить бы!..

Бандиты, волоча за собой мешки, вышли из вагона.

— Газетка у тебя есть? — спросил Матвей. — У Григорьева, я слышал, три дивизии под командой…

— Бить придется. Только сил где взять? Деникин прет… Газетку… Махорки-то нет.

— Я пачку в карман высыпал. Ой, не ко времени это…

— Для кого как… — Молодой солдат скрутил здоровенную козью ножку, глубоко и со вкусом затянулся. — Как тебя зовут?.. Ну, а меня Найденов. Виктор. Вот что, Матвей, коли григорьевцы митингуют, значит, потом налижутся. Быть резне. Подадимся в лес.

— Мне в Елисаветград вот так надо. — Матвей провел ребром ладони по горлу. — Пешком пойду.

— Э, Матвей, да ты, видать, мало колесил! Тебя же в первом селе григорьевцы порубают. А поездов сегодня не будет.

Словно подтверждая слова Виктора, за окном послышалось:

— Освободить вагоны! Состав реквизируется! Слезай!

Пассажиры стали безропотно собирать вещи. Найденов вытащил из-под лавки сверток, подмигнул Матвею. Тот подхватил чемоданчик, и они вышли. Меж вагонов бродили уже крепко подвыпившие бандиты, чертя по пыли низко повешенными саблями. Они приставали к женщинам, вышедшим из поезда, но пока еще шутя, беззлобно.

У приземистого здания вокзала с разбитыми и простреленными окнами сидели на узлах, лежали на земле, бесцельно бродили тысячи три пассажиров. Над толпой висела серая пыль, которую пронизывало клонившееся к закату солнце.

Найденов и Матвей юркнули в проулок и направились к темнеющему невдалеке лесу. Впереди и позади них тоже шли люди, таща на себе немудреный скарб. Видать, это были опытные путешественники по страшным и кровавым дорогам гражданской войны.

— Найденов, а почему ты Григорьева “колобком” назвал?

— Такой уж у него норов, — горько усмехнулся солдат. — Ловкий. Верхним чутьем берет бывший штабс-капитан. При Центральной раде Григорьев ей “верно” служил. Учуял, что послабела — к гетману Скоропадскому метнулся. Петлюра в силу вошел — он к Петлюре. Увидел, что большевики верх берут, — он к ним. Раскаялся: мол, хочу замолить грехи. Поверили ему, не поверили — дело особое, но сила-то у него есть. И немалая. Представляю, как они погужевались, “освободив” Одессу. Освободили ее от всего, что в ней “лишнего”. Как в вагоне…

Только на третьи сутки Матвей и Найденов вместе с другими беженцами вернулись в Знаменку из леса. По дороге к станции им то и дело попадались подводы, кое-как прикрытые рухлядью, из-под которой высовывались то чьи-то босые ноги, то перевешивались через грядку повозки длинные женские волосы. Хоронили жертв григорьевцев.

Сердце Матвея ныло от ненависти и ужаса.

В Елисаветграде Матвей быстро вошел в группу анархистов. Они были его старыми знакомыми.

Осенью, когда гетманская варта арестовала в Николаеве членов подпольного Одесского губкома партии, комсомолец Бойченко по заданию большевиков ездил в Елисаветград аннулировать явки. Конечно, ни тогда, ни сейчас никто из анархистов не догадывался, что шестнадцатилетний Чистюля, как его прозвали, коммунист. И в партию его приняли даже без кандидатского стажа. Существовало такое положение для тех, кто с оружием в руках защищал Советскую власть. А Матвей Бойченко в четырнадцать лет сражался вместе с рабочими Николаева на баррикадах, когда они три дня не пускали в город австро-германских оккупантов. И конечно же, никто из анархистов и подумать не мог, что тихий и скромный Чистюля, знавший, как “Отче наш”, многие сочинения апостолов анархизма, — чекист. Да узнай такое, они не пристрелили бы, а растерзали Матвея.

Но проникнуть в святая святых, к секретам “легальной” организации, Бойченко все же не удавалось. А тут еще из разговоров анархистов Матвей узнал, что тайный съезд “Набата” прошел. Об этом проговорились в штаб-квартире набатовцев, у Якова Суховольского, где Матвей, подобно многим парням-анархистам, исполнял обязанности “мальчика за все”…

Машинально разжигая примус, наливая воду в чайник, Матвей лихорадочно думал, как же теперь быть… Как достать у Волина хотя бы резолюцию съезда? “Хотя бы”! Ничего себе!

А в голове вместе с ударами взволнованного сердца отдавалось: “О-поз-дал… О-поз-дал…”

Со двора послышались голоса Миши Злого, Януса, Вальки и других пареньков-анархистов, таких же “воспитанников”, как он. Сначала Матвей, занятый своими мыслями, не обращал внимания на спор. Но настойчиво повторяемые слова “атаман Григорьев”, “комсомольцы” заставили его прислушаться. Потом он вышел на крыльцо. Его обступили. Подскочил Миша, по кличке “Злой”:

— Ты, умная голова, скажи, кто такие григорьевцы? Матвей рассказал обо всем увиденном в пути и что ему пришлось пережить.

— Ты и вправду умная голова, Чистюля! — воскликнул порывистый Миша. — Выходит, правы комсомольцы, называя Григорьева просто бандитом!

— Насчет комсомольцев — не знаю, — осторожно заметил Бойченко…

Через день после этого разговора в квартире Суховольского собралось человек тридцать анархистов. Главный теоретик “Набата” Волин первым взял слово.

Он старательно оправдывал бунт григорьевцев, утверждая, будто советское командование обидело атамана, и в заключение заявил, что с Григорьевым необходимо как можно скорее установить связь.

“Набатовцы готовы сотрудничать и с Махно, и с Григорьевым, лишь бы те воевали против Советской власти!” — понял Матвей.

После Волина выступило трое в поддержку его предложения. Волин был признанным авторитетом для набатовцев, и казалось, собрание можно было закрывать, но тут поднялся Миша Злой.

— Как это понимать? — выкрикнул он звонким мальчишеским голосом. — С кем связь? С бандюгами? Черта лысого! Мы должны поступить иначе! Вместе с коммунистами и комсомольцами выгнать григорьевцев из города. Я первый возьму винтовку и пойду в комсомольский отряд!

Никогда Матвей не видел Мишу таким взволнованным.

Суховольский вскочил и развел руками:

— Миша! Что с тобой? Разгромили, разрушили… Ну и что? Никуда ты не пойдешь. Это же абсурд!

— Нонсенс! — Тщедушный теоретик Волин вскинул руку с воздетым указательным пальцем.

Миша усмехнулся. Матвей видел — это была злая и уверенная усмешка человека, знающего, что он делает.

— Что ж, Яков, по-твоему, бандиты могут разбить типографию, где работаю я и мой отец? Разрушить завод Бургардта, Эльворти? Там работают многие анархисты. Вот хоть Наташа, Генка, Валька. Это же наше, народное, не буржуйское! Это нам надо защищать.

— Конечно! — поддержал его Валька. — Чего говорить!

— Мы вместе с Мишей! — закричали ребята. Волин надел пенсне, откинулся на спинку стула:

— С ума посходили! Ну скажи ты им, Матвей! Скажи ты им, что они олухи царя небесного!

Матвей почувствовал — кровь отлила от лица, когда он поднялся.

“Черт дернул Волина… — подумал он. — Миша, конечно, прав. Да и какие ребята анархисты. Они рабочие парни и просто запутались. Их место с комсомольцами. И мое там!” Но в памяти всплыл ровный голос Абашидзе; “При всех обстоятельствах ты должен оставаться с набатовцами”.

Бойченко огляделся. Все смотрели на него. Он сказал:

— Вопрос сложный… Правые анархисты, бакунинцы, поступили бы так же. Надо подумать… — и сел, вперился в стол.

— Эх, ты!.. — воскликнул Миша. — Холуй! Трус и подлец!

Волин вскочил и загородил Матвея, словно Миша бросил в него не слова, а камни.

Матвей ничего не видел: глаза застилали слезы горечи, обиды и боли. Когда же ему удалось справиться с собой, он понял: молодежная группа покинула анархистов. Остальные разошлись тихо, незаметно.

У стола сидел Волин, мерно постукивая пальцами по крышке. Тощий, сутулый Гордеев катал хлебные шарики, а румяный Суховольский устроился на подоконнике и глядел в небо.

— На войне как на войне! — теребя бороденку, сказал Волин. — Люблю определенность. Я тобой доволен, Матвей. Вот победим — и отправим тебя в Кембридж или Оксфорд. Я уверен, нам будет не стыдно передать знамя анархизма в твои молодые, горячие руки.

— Эх, — протянул Яков, — выпить бы! А тут протокол съезда. Резолюция…

— Эврика! — хлопнул в ладоши Волин. — Мы поручим переписать их Матвею. У него же каллиграфический почерк! Ну, черт возьми, по маленькой!

Бойченко онемел от радости.

Соскочив с подоконника, Яков подошел к столу:

— Имей в виду, Матвей, это секретнейшие материалы.

Переписывая документы, Матвей наткнулся на фразу, которая была ключом ко всем действиям “Набата”: “Наступает давно предвиденный анархистами момент, когда масса населения, не удовлетворенная в своих чаяниях и разочарованная в последней социалистической (читай: Советской) власти, готова вступить с этой властью в решительную борьбу”. Выходило, что поездка для “уламывания” Махно, которую решил предпринять Волин, заигрывание с григорьевцами — явное стремление анархистов пристроиться к вооруженной банде, взять на себя “идейное руководство” ею.

Чекисты напали на след организаторов мятежа в Николаеве слишком поздно: они уже были арестованы. Оказалось, что двое из них засланы деникинцами, двое других —григорьевцы.

Выяснилось, что когда Григорьев рассчитывал пойти на Киев и Харьков, он оставил на станции Долинская “окремый курень” Ткача. Задания ему были даны весьма деликатные. Ткач установил связь с батькой Варавой, махновцем, действовавшим отдельно от бригады. Кроме этого, отобрав десятка два надежных хлопцев, Ткач отправил их в Николаев, наказав проникнуть в гарнизон и прежде всего — во флотский полуэкипаж.

Деникинцы тоже сообщили немало тревожного.

Развязный офицер, молодой и заносчивый, стараясь изобразить на лице сардоническую улыбку, сказал Абашидзе:

— Я не знаю сроков восстания, но знаю, что любой из немецких колонистов уже распределил, куда в его хозяйстве пойдет каждый спиленный телеграфный столб.

И офицер оглядел Абашидзе, одетого в поношенную гимнастерку, солдатские обмотки и огромные, не по росту, ботинки, словно говоря: “А еще власть…”

Разговор этот произошел днем, а вечером стало известно, что на город с севера и запада двинулись банды Варавы и Ткача. В окрестных селах поднялись кулаки и богатые колонисты.

Интернациональный отряд в двести штыков — срочно мобилизованные коммунисты и комсомольцы города, несколько рабочих дружин — занял оборону за Южным Бугом и Ингулом.

В городе осталась группа человек в тридцать: партийные работники, несколько бойцов из охраны ЧК, военкомата и милиции. Судостроительные заводы “Наваль” и “Руссуд” контролировали рабочие.

Вооружился и полуэкипаж. Отряд возглавил анархист Проскуренко. Ему было около пятидесяти, он имел звание мичмана. В заместителях его оказался некий Евграфов, засланный в полуэкипаж григорьевцами.

Предпринимать что-либо против них было поздно — не хватало сил.

На первый взгляд, “свободные моряки” и вправду решили защищать город. Ночью отряд занял позиции против махновцев, но утром всем составом перешел на сторону противника.

Банда Варавы и “свободные моряки” ворвались в Николаев.

Махновцы захватили здание исполкома. Одна сотня кинулась к военкомату. Часть “моряков” — к ЧК, освобождать деникинских и григорьевских офицеров, членов их штаба. Остальные принялись разбивать магазины и лавки, грабить квартиры.

Едва на улицах послышалась стрельба, Абашидзе понял, в чем дело. Позвонил военком и прокричал, что наседают махновцы, но он держится.

— Абашидзе, сколько у тебя бойцов?

— Тут нас семеро…

— Эх, черт! Не прорваться нам к тебе.

— Попробуем сами отбиться. Похоже, вот-вот подойдут.

До звонка военкома Абашидзе в глубине души надеялся на его помощь, но теперь об этом нечего было и думать. Он попытался связаться с трибуналом, однако телефонистки уже разбежались.

Выйдя из кабинета, Абашидзе приказал поставить на окно ручной пулемет. Арестованных офицеров — как сердце чувствовало — Абашидзе еще ночью отправил поездом в Харьков, но архив и дела находились в здании.

— Вот что, Каминский, — сказал Абашидзе уполномоченному, — бери документы и пробирайся дворами к Госбанку. С тобой пойдут еще трое. Быстро! В случае чего —мы прикроем.

Каминский попробовал было возразить, что четырех для такого дела мало. Однако Абашидзе только глазами на него сверкнул и повторил приказ.

— Ты что, не понимаешь? Захватят бумаги — сколько наших ребят поплатятся жизнью! К банку — там охрана сильнее!

Едва группа Каминского выскользнула через садовую калитку на соседнюю улицу, у здания ЧК появилось с полсотни “моряков”.

Увидев торчащий из окна ручной пулемет, бандиты затоптались на месте. Вперед выскочил Евграфов.

— Полундра! — взревел григорьевец.

Часовой не успел и выстрелить, как около него оказался Евграфов на вздыбленной лошади и шашкой зарубил часового. Второй чекист выстрелил в Евграфова, но промахнулся, попал в коня. Пулеметчик уложил с десяток бандитов, но удержать всю ораву не мог. Она ввалилась в двери.

Вбежавший со двора Абашидзе — он провожал Каминского — с двумя пистолетами в руках не успел разрядить обоймы, как был сражен наповал. И в это же время ворвавшийся в здание Проскуренко выстрелом в затылок убил пулеметчика.

Тогда Евграфов с несколькими бандитами стал рыскать по дому, отыскивая арестованных офицеров. Не найдя никого, взбешенный Евграфов выскочил во двор.

Передав копии документов съезда анархистов через связного и ничего не зная о судьбе Абашидзе, Матвей вместе с Волиным и Гордеевым уехал в ставку Махно — Гуляй-Поле.

На другой день к дому, где квартировали анархисты, подкатила крытая ковром тачанка, и их, хотя штаб находился через несколько хат, лихо домчали до волостного правления.

Против двери, за столом, на диване, сидел узкоплечий головастый человечек с крупными глазами и тонким, нервным ртом. На нем был черный китель, исполосованный желтыми ремнями портупеи, а вокруг шеи, словно удавка, вился шнурок, что крепится к рукоятке маузера.

“Махно!” — понял Матвей, шедший на полшага позади Волина.

Рядом с батькой на диване сидел мужчина с аскетическим лицом — Аршинов-Марин, наперсник и воспитатель Нестора в Бутырках, где Махно отбывал “каторгу” за убийство пристава.

Началась церемония знакомства с участниками совещания. По правую руку от батьки сидел Михалев-Павленко, как Матвей узнал впоследствии. Ему батька доверял, словно самому себе. Михалев влился со своими партизанами в отряд Махно еще во времена гетманщины. Рядом с Гордеевым разместился начальник штаба махновской бригады Озеров, бывший поручик царской армии.

— Так что вы хотите сказать Нестору Ивановичу? — спросил батька ровным тенорком, говоря о себе в третьем лице.

Матвей, устроившийся в дверях, старался приглядеться к Махно попристальнее. Но батька сидел на диване между двумя окнами, и яркий свет дня мешал. Видно только было, что Махно, прежде чем обратиться к Волину, несколько мгновений цепко глядел на него, но с первым же словом опустил глаза, как бы нарочно прикрыл их бледными, словно совиными веками. А спросив, вновь вскинул взгляд, но уже на Гордеева. И тот заговорил первым. Никогда еще Матвей не слышал от Ильи такой взволнованной и цветистой речи. Даже Махно стал глядеть на него с нескрываемым интересом. Но вдруг усмешка тронула батькин тонкий рот:

— Слышишь, Михалев, як за восемьдесят тысяч гарно балакают?

Гордеев чуть было не сбился с тона, и Матвей увидел, как у Ильи покраснели уши. Но Гордеев справился со смущением.

— Мы, набатовцы, предлагаем вам, Нестор Иванович, стать основателем первого в мире анархистского безвластного общества, вождем третьей революции.

— Это за те же восемьдесят тысяч, что получили у батьки в феврале? Или еще понадобятся? — издевательски ровно спросил Махно.

— Они провели, Нестор, огромную работу… — вступился Аршинов.

— Прокутили они денежки в городах! — вырвалось у Махно, и, хлопнув ладонью по столу, он будто припечатал: — Раз батька говорит, так оно и есть. Нам нечего делать в городе! Города следует сровнять с землей. Они — рассадники пролетарской, коммунистической заразы.

Волин подался вперед, словно за руку схватил Махно:

— Значит, Нестор Иванович, вы согласны стать вождем!

— Если набатовцы откажутся от города. Горилки и тут хватает, — ломая тонкие губы, усмехнулся Махно и твердо повторил: — Село — опора батьки. Крепкий хозяин знает— там, где мы, духа продкомиссара не появится.

— Но… — вмешался было Волин, нервно играя пенсне.

— Секретариат “Набата” будет тут. Батьке воевать надо, а уж вы занимайтесь агитацией. — Махно старался говорить сдержанно, но голос его временами срывался.

На этом и закончили, перешли к обеду. А Бойченко отправился на встречу со своим напарником. Матвей не очень-то доверял ему. И на то были причины.

“Познакомил” их Абашидзе очень осторожно. Во время разговора Матвея с председателем ЧК вошел часовой:

— Прибыл комендант трибунала и арестованный.

Абашидзе подвел Матвея к окну, чуть отвел занавеску. На тротуаре, прижавшись плечом к акации, стоял рослый моряк, заложив руки в карманы. Он смотрел под ноги, сплевывал наземь. Матвей с трудом разглядел лицо: сухое — острый подбородок, нос с горбинкой. Неприятное.

— Запомни его хорошенько, Матвей. Я думаю, тебе придется с ним работать. Задания ему будешь передавать ты и сведения получать — ты. Но он не должен знать, с кем ты будешь связан. Это Иван Прокопьевич Лобода.

— Иван Прокопьевич Лобода, — повторил Матвей.

— Он приговорен революционным трибуналом к расстрелу. Условно. За самоуправство. Лобода служил на одном корабле с Лашкевичем. Лашкевич сейчас командир сотни у Махно. Вот мы и хотим послать его к другу. Пройди в соседнюю комнату. Дверь я оставлю открытой. Уйдешь минут через пять–десять. Там есть другой выход.

Матвей прошел в соседний кабинет, а через некоторое время часовой доложил, что осужденный Лобода доставлен.

— Садись, Иван. Потрясло тебя крепко…

— Я, товарищ председатель, вторые сутки не сплю, — услышал Матвей глуховатый голос. — Такой аврал. Да и тут мне неясно… Думал, как трибунал решил — к военкому да на фронт… А меня — в Чека. От вас, сказали, назначение пойдет.

— Есть, Иван, в твоей жизни одно обстоятельство, которое меня заинтересовало.

— Чего мне скрывать, товарищ председатель?

Бойченко отметил — говорил Лобода нервно. И это не нравилось.

— Ты в составе отряда матросов с эскадренного миноносца “Новик” сопровождал из Петрограда в Москву вагоны с ценностями Государственного банка…

— Сопровождал. Потом нам охрану банка доверили.

— И теперь, Иван, речь пойдет о доверии. Только несравненно большем. Служил с тобой на корабле Егор Лашкевич…

— Точно. Он — коком, а я — торпедистом. Сотней командует у Махно. Хоть батька вроде и за нас сейчас, фронт против Деникина держит от Волновахи до Мариуполя… но сколь волка ни корми, товарищ председатель…

— Письмо недавно тебе Лашкевич прислал. К себе звал, на легкую да веселую жизнь. Надо тебе поехать к нему…

— Смеетесь? Я ему такое скажу, что враз порубает.

— Подожди, не перебивай. Знаю, на фронт идешь. Кровью, а может, жизнью вину искупишь. А если тебе дать задание потруднее?

— У Лашкевича в сотне гулять?

— Быть в махновском логове нашим человеком.

— А на грабежи, на безобразия поволокут — тогда как? Опять Иван виноват? Проще в приговоре “условно” зачеркнуть.

— Ни пить, ни безобразить тебе ни к чему. Скажешь, что хворый. Придумал же куркулей при немцах контрибуцией облагать? Так позапугал вдвоем с приятелем, что за целую банду считали!

— В разведчики предлагаете… Так надо понимать?..

— Что ответишь? Боишься — говори. Стесняться нечего.

Лобода долго молчал. Матвей затаился: “Не соглашайся…”

— Пойду, товарищ Абашидзе! Насмотрелся я на анархистские художества — грабежи да налеты — и в Питере, и в Москве.

— Лашкевич анархист?

— До легкой жизни он жадный. Нужна ему эта анархия, как пробоина. Егор мужик видный, вот и боится жизнь упустить.

— Свой приговор отвезешь Лашкевичу. Скажешь — сбежал из-под расстрела. Теперь, мол, от тебя, Егор, ни на шаг. В Гуляй-Поле с тобой свяжется наш человек. Пароль: “Привет, Прокопьевич, от Абашидзе”. Он тебе скажет, что нужно делать. Ясно?

Матвей, тихо ступая, вышел из комнаты. Холодок недоверия к Лободе все же остался в душе у Бойченко. Не прошел он и со временем. Остался и теперь…

Свернув во второй переулок от майдана, Бойченко услышал деловитое постукивание топора. За хатой у сарая он увидел фигуру в тельняшке. Матрос стоял к Бойченко спиной. Оглядевшись, Матвей прошел в калитку. Из будки около крыльца выскочила, гремя цепью, лохматая собака. Она остервенело брехала, вставала на дыбки, струной натягивала привязь. Матрос разогнулся, хмуро глядя на подходившего хлопца.

— Чего тебе? — крикнул он. Это был Иван.

Миновав ярившегося пса, Матвей подошел к Лободе, стал сбоку, оглядел сад, внутренность сарая. Никого.

— Привет, Прокопьевич, от Абашидзе…

Лобода искоса зыркнул на него, поиграл топором.

— Отойди, хлопчик… Сорвется топор. Долго ли до греха. Слова эти были произнесены таким тоном, что Матвей с трудом заставил себя не попятиться.

“Неужели Лобода предал? — мелькнуло в голове у Матвея. — Или… или он не верит, что в шестнадцать лет можно быть исполнителем особого задания ЧК?”

Размахнувшись, Лобода ударил топором по оглобле.

— Ты должен был передать свой смертный приговор Лашкевичу. Ты это сделал? Ты обещал Абашидзе притвориться больным и не участвовать в анархистских безобразиях. Ведь ты сделал это! И кличка у тебя здесь — Хворый, — решительно сказал Матвей.

— Я думал, что у меня начальство будет хоть с пухом на губах! — Лобода бросил топор наземь. Но лицо его все еще было недоверчивым и хмурым.

— Будь у меня борода лопатой, опасаться стоило бы больше.

— Ишь ты!.. — Наконец-то Лобода добродушно усмехнулся. — Передай: лучшие части Махно снимает с деникинского фронта. Приказ отдан вчера. Измена…

— Передам. На всякий случай, Иван, в Елисаветграде я живу на квартире у Суховольского.

— Найду. Что делать? — Лобода присел на колоду. — Насмотрелся я тут на художества ихние. Иногда думаю — захвачу тачанку да как полосну по этой швали из пулемета… Что делать?

— Пока наблюдать. И у меня руки чешутся. До скорого, Иван.

— Да, долго болтать не след. — Лобода взялся за топор.

Вернувшись в дом, где они жили, Матвей застал набатовцев в веселейшем расположении духа.

— Полная победа, Матвей! — обнял его Гордеев. — Поздравь дядю Волина: он председатель реввоенсовета бригады имени батьки Махно. А Аршинов — руководитель культпросвета!

“Скорее бы в Елисаветград! — подумал Бойченко. — Столько важных новостей!”

Но в Елисаветграде пришедший из Харькова новый связной сообщил Матвею страшную весть об убийстве Абашидзе. Матвей горько плакал, словно мальчишка, бормоча сквозь слезы:

— Мы отомстим… Ух, гады, как отомстим!

В день, когда секретариат “Набата” должен был выехать к Махно в Гуляй-Поле, на квартире Суховольского неожиданно появился Лобода. Он вошел вразвалку, запыленный и усталый.

— Застал! — выдохнул он и присел на стул.

На него поглядели с недоумением.

— Батько объявлен Советской властью вне закона, — сообщил хмурый Лобода. — Нестор Иванович при­казал в Гуляй-Поле не ездить. Там со дня на день будут белые…

— Подождите, подождите… — заершился Волин. — Как это — “вне закона”? Такого крестьянского вождя — вне закона. Нонсенс!

— Приказ советского командования опубликован в красноармейских газетах вчера. Вот вы ничего и не знаете, — объяснил Лобода и, глянув в сторону Матвея, попросил:— Чайку бы… Нестор Иванович сдал командование бригадой. И еще. Аршинов просил передать — членам секретариата выехать в Харьков. После разрыва с Махно, он сказал, возможны аресты.

На все остальные вопросы о батьке, о его дальнейших планах Лобода отговаривался незнанием. Матвей вышел проводить земляка до ворот. Прощаясь, Лобода быстро прошептал:

— Еду в Песчаный Брод, к батьковой жинке Галине Андреевне Кузьменко, Учительница она. Батька скоро к ней заедет. Вовремя ты весть об измене передал. Общипали наши Нестора, как курицу. Едва убрался.

— Много еще сил у Махно?

— В батьковой сотне сабель триста да двадцать тачанок. Все, что осталось от десяти тысяч. — Подумав, Лобода добавил: — А на Правобережье есть у Махно кое-какие силенки. Точно пока не знаю. Да, в районе Брода весь штаб. Михалев, Озеров и Бурбыга — “снабженец” сказали, навестят матушку. Ну, дробь!

Скрипнула открываемая дверца в воротах.

Матвей остановил Лободу и сказал ему о гибели Абашидзе. Неожиданно Иван как-то странно зарычал и так хватил кулаком по двери, что треснула доска:

— Такого парня угробили! Гады…

Бойченко вдруг подумал, что Абашидзе действительно был совсем молодым — лет двадцати двух. И от этой мысли Матвею стало еще горше.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, Иван вышел на темную улицу.

Назавтра Бойченко передал связному новые сведения. Тот очень обрадовался, узнав местонахождение махновского штаба.

Грива каурого в темноте казалась чернее воронова крыла. Конь, не чуя поводьев, шел упругим шагом, изредка встряхивая головой и позванивая мундштуком. Ночь была душиста и ласкова, звезды переливались, словно нежились в безлунном небе.

Лобода возвращался в Песчаный Брод из Добровеличковки, куда ездил по просьбе Галины Андреевны узнать, когда ее собираются навестить махновские командиры и как поживает батька. Иван заранее знал, что поездка, в общем, бесполезна. Никто, пожалуй, кроме самого Нестора, представления не имел, где он появится и что будет делать в ближайшие сутки.

В общем, сдав бригаду, батька через неделю располагал отрядами почти в три тысячи сабель. А уж Лобода-то знал, как трудно бороться с этими летучими, подвижными, как ртуть, группами. При преследовании махновцы превращались в “селян”, чтобы на следующий день или буквально через несколько часов, в тылу преследователей, опять стать прекрасно вооруженной бандой.

В отличие от многих банд и контрреволюционных отрядов, махновцы как бы не имели тылов: баз продовольствия, обозов, госпиталей. Раненых оставляли у местных жителей, а чаще бросали на произвол судьбы. Оружие добывали в бою. На Гуляй-Польщине кулаки, которые всегда больше всех получали из награбленного, беспрекословно кормили батькиных “повстанцев”. Но с переходом на Правобережье положение изменилось. Здесь порядков Нестора не знали. В Добровеличковке Лобода столкнулся с новыми методами махновских заготовок. Он приехал в село, когда батькин любимец Михалев проводил заседание сельсовета.

Поигрывая нагайкой, Михалев спокойно и рассудительно внушал членам сельсовета:

— Провианту на пять тысяч человек… На неделю. Фуражу на пять тысяч коней… На неделю.

— Нету! Нету у нас столько! — заговорили враз селяне.

— Заседание сельского Совета села Добровеличковки считаю закрытым… — вздохнул Михалев, отошел к открытому окну и крикнул собравшимся у сельсовета махновцам: — А ну, хлопцы, треба помогти нашему сельскому Совету! Дуже они слабки!

— Добре! Добре! — загудели на улице.

Один из членов сельсовета вскочил из-за стола:

— Это грабеж! Никто у нас Советской власти не отменял!

— Да? — удивился Михалев. — Здесь — вольные Советы. Без коммунистов!

— Гады вы и бандиты!

Цокнув сожалеюще языком, Михалев вытащил маузер и пристрелил возмущавшегося.

— Добре! Добре, Михалев! — загудели махновцы под окнами и с шумом и гиканьем рассыпались по лавкам, хатам, амбарам.

Брали хлеб, фураж — все, что плохо лежало. Послышалась стрельба. Вечером Лобода в послепогромной попойке узнал, что на площади убили милиционера, который пытался восстановить порядок, спьяну порешили трех продагентов и трех богатых евреев — скупщиков зерна.

Завершив “заботы” по снабжению, Михалев напутствовал Лободу:

— Скажешь, Иван, матушке Галине, как мы здесь стараемся. Она про такие дела дюже любит слушать. Будем мы у нее в гостях вечерять завтра. Тогда и про батьку сообщим.

Добровеличковка отстояла от Песчаного Брода верст на пятнадцать. Иван ехал не спеша — повременит “матушка Галина” с сообщением о “подвигах”. Лободе очень хотелось побыть одному, отдохнуть от махновской швали. Настроение у него было, как говорится, хоть кингстоны открывай.

Проезжая через лес, Лобода заметил в лунном свете вроде бы фигуру плохо замаскировавшегося человека. Как будто слабо блеснул штык. Но Иван не остановился, не замедлил и не ускорил шаг коня.

“Пожалуй, это чекисты… — подумал Лобода. — Караулят… Значит, передал Матвей про штаб… Вот встречка…”

Лес, пронизанный лунным светом, молчал. В тишине мягко цокали по пыльной дороге копыта каурого.

Только отъехав километра на два от того места, где в чаще он заприметил блеск оружия, Лобода пришпорил коня и наметом поскакал в Песчаный Брод.

Наутро он был вызван наперсницей Галины Андреевны, учителкой Феней, и постарался, насколько у него хватило юмора, рассказать “матушке” о деяниях ближайших приспешников батьки.

Хата учительницы Галины Кузьменко была столь старательно подделана под украинское жилье, что напоминала стилизованную декорацию к опере Гулак-Артемовского. И сама “матушка”, статная кареглазая молодая женщина, одевалась с подчеркнутой артистичностью под “украинку”.

“Матушка” выслушала Лободу с интересом, требуя различных подробностей об убийствах, грабежах. Сердилась, что тот ничего не знал толком.

— И чего за тебя, за Хворого, Лашкевич держится? — капризно заметила Галина Андреевна, перебирая букет полевых цветов.

— Кореши мы, — хмуро ответил Иван. — На одном корабле служили.

— Когда Лашкевич приедет? — полюбопытствовала Феня, которая, как слышал Иван, была неравнодушна к красавцу Егору.

— Похоже, вместе с батькой…

На следующий день перед вечером у хаты, где жила Галина Андреевна, остановились человек десять верховых и тачанка с пулеметом. Из нее вышли начальник штаба Озеров, ближайший друг батьки Михалев-Павленко и заведующий снабжением Бурбыга.

Стемнело, и взошла луна. Наконец из хаты Кузьменко, пошатываясь, вышли батькины приспешники. Они старательно и церемонно раскланивались с “матушкой”, стоявшей на крыльце.

— Добре повечеряли, Галина Андреевна, — басил Бурбыга.

— Так вы попомните, матушка, — держась за грядку тачанки, громко проговорил Озеров. — Скоро из Компанеевки тронется Нестор Иванович. К рассвету будет у вас.

— До побачення, гости дорогие! — певуче ответила “матушка”.

“Долго, пожалуй, придется ждать вам свидания, “гости дорогие”! — усмехнулся Лобода. — Эх, предупредить своих нельзя! Да, пожалуй, и сил у нас не хватит самую щуку схватить”.

Кучер с присвистом тронул лихую тройку, мягко забили по пыли копыта верхового эскорта.

Лобода ушел в хату, сел у окна, прислушиваясь.

После отъезда гостей в жилище Галины Андреевны поднялась суматоха — готовились к приезду батьки, заново накрывали стол.

В стороне дубравы, что была между Песчаным Бродом и Добровеличковкой, стояла тишина. Но с каждой минутой ожидания Лобода чувствовал, как в нем напрягались каждая мышца, каждый нерв.

Та-та-та! — забил наконец пулемет. Вразнобой ударили выстрелы.

Снова застрочил скороговоркой пулемет.

Иван видел, как из соседней хаты выскочили Кузьменко и ее подруга. Звуки недалекой ночной схватки стихли неожиданно.

— Лобода! Лобода! — закричала Галина Андреевна.

Иван отозвался, будто спросонья:

— Что там — Лобода?

Высунувшись в окно, Иван спросил:

— Где это? Стреляли вроде…

— От черт хворый, все проспал!

Вдали послышался мягкий топот. Галина Андреевна выбежала на середину улицы.

— Что случилось? — крикнула она мчавшемуся во весь опор всаднику. — Почему стрельба?

С трудом придержав разгоряченного коня, махновец ответил:

— Погано, Галина Андреевна! Много красных! — и ускакал.

Кузьменко кинулась к хате. Вскоре со двора выехала фура, запряженная парой приземистых крепких коней. Галина семенила рядом, давая наперснице Фене последние наставления.

— Коли задержат, говори — срочно за врачом едешь. В Ново-Украинку или в Ровное. А там через Софиевку — и Компанеевка будет. Нестор другой дорогой не поедет.

— Знаю! Чего учишь? — ворчала крепко подвыпившая Феня.

…Феня вернулась к полудню следующего дня. Она рассказала, что встретила батьку сразу за Софиевкой. Узнав, в чем дело, Нестор Иванович тут же в степи собрал штаб.

— Чего я им могла толком рассказать? — оправдывалась Феня. — Одно: у Брода много красных, была стрельба. Повернули они обратно в Компанеевку. Только вошли, как из села Камышеватое, что за балкой, стрельба поднялась. Ох, господи! Вот натерпелась! Да обошлось. Там григорьевцы с самим атаманом оказались. Крепко его красные потрепали. Едва ноги унес. И народу у него почти нет. А тебе, — обратилась Феня к Лободе, — тебе Лашкевич велел тотчас туда ехать.

— Добро, — кивнул Иван и отправился седлать каурого.

— Наметом скачи! — крикнула Феня вслед. — А то батька сердиться будет!

В Добровеличковку Лобода доскакал единым духом, даже не останавливаясь в лесу у места схватки, где валялись перевернутая тачанка, мертвые лошади и несколько махновцев. В селе он узнал, что вся троица, наиболее приближенная к батьке, захвачена чекистами. Тогда, не щадя коня, Лобода помчался в Компанеевку, к Лашкевичу.

Егор крепко задумался и сказал:

— Сам доложу…

— Спасибо, Егор, выручил.

Тот только рукой махнул.

Как всегда, Лашкевич расположился в хате напротив жилища Махно. Через несколько минут, когда Егор, видимо, доложил батьке о пленении членов штаба, Нестор завизжал так громко и пронзительно, что Иван слышал в хате через улицу каждое слово:

— Пострелять! Всех чекистов пострелять! Всех! Всю охрану Михалева пострелять!

“Да… — подумал Лобода. — Доложи я — не миновать пули…”

Егор вернулся бледный. Выпил горилки. Хмель его не взял, но Лашкевич несколько успокоился.

— Иван, — сказал Егор, — отправляйся в штаб атамана. Скажи, что совещания сегодня не будет. Заболел, мол, батька.

Там сообщение о “хворобе” Махно встретили улыбкой. Иван не преминул заметить это Лашкевичу. Тот ответил, что соглашение между батькой и атаманом еще не найдено.

— Что так? — поинтересовался Лобода.

— Атаман соглашается драться против красных и петлюровцев, а про Деникина молчок. Сил вроде бы маловато. А ну их к ляду, пусть сами решают! Все равно, кого бить, абы пожива была! — махнул рукой Лашкевич и сказал Ивану, чтобы тот отправлялся снова в Песчаный Брод, успокоил “матушку” Галину.

— Добро, — ответил Лобода, но поехал не в Песчаный Брод, а в Елисаветград.

Глубокой ночью он постучал в квартиру Суховольского. Дверь открыл Матвей.

— Ты один дома?

— Один. Все сбежали в Харьков. Укрылись там в подполье.

— Слушай, Махно бесится, что схватили Михалева, Озерова и Бурбыгу. Вряд ли он найдет еще таких преданных псов. Но это уже дело прошлое. В Компанеевке Махно встретился с Григорьевым. Похоже, что они объединятся.

— Обожди, я скоро буду, — попросил Матвей…

— Приказ такой: постараться поссорить Махно с атаманом, — сказал Бойченко, вернувшись.

— Шутишь? — удивился Иван. — В большие дела мне хода нет.

— Чего же сразу руки опускать! Посмотришь, что к чему. Так уж им и ссориться не из-за чего. — Матвей говорил бодро, но и сам не представлял ясного пути к выполнению приказа.

Он помнил, однако, слова пришедшего к нему на связь Клаусена в ответ на его столь же скептический вопрос: “Если между ними есть разногласия — а они существуют наверняка, — не может быть, чтобы не подвернулся случай довести их до крайности”.

“Легко говорить… — рассуждал Иван по дороге в Компанеевку. — А я совсем не вхож в столь деликатные дела махновского штаба. Но кое-что сделать, конечно, можно…”

Доложив Лашкевичу о выполнении задания, Иван поинтересовался, как с соглашением.

— Не понравился браткам атаман, — ответил Егор.

День стоял жаркий. Окна на чистой половине хаты были закрыты ставнями. Иван и Егор разлеглись в исподнем на прохладном полу и разговаривали. Лобода пристально рассматривал, как в крутых и узких солнечных лучах, пробившихся сквозь неплотно прикрытые ставни, мерцали медленно плавающие пылинки.

— Чем же? — спросил Лобода, который не особенно различал оттенки в бандитизме батьки и атамана.

— Да вот… — Лашкевич подтянулся, достал из брюк граненый флакончик с кокаином и отведал здоровую понюшку. — Я был на первой встрече атамана с Нестором Ивановичем. Батька прямо спросил: “Ну как, будем бить коммунистов и белых?” — “Будем бить коммунистов и петлюровцев”, — ответил Григорьев. “А почему не Деникина?”— поинтересовался батька. “Деникина я еще не видел и не знаю, кто он, — сказал атаман. — А коммунистов и петлюровцев знаю”.

— Чего же батьке еще надо? — постарался удивиться Иван.

— Петлюра — самостийник, а Деникин — золотопогонник. Петлюра — за помещиков, беляки — за помещиков, ну, а большевики — за совхозы, Чека и вообще властники.

— Значит, не будет соглашения?

— Уже подписали. — Егор махнул рукой. — Уговорил батька штаб. Сил, мол, больше. Мне это не по душе, да и другим тоже.

“Выходит, действительно разногласия-то есть, — подумал Иван. — Не хочет Григорьев против белых идти. А почему? Непонятно…”

— Чего это атаман беляков любит?

— Коли удалось бы узнать, так батька с Григорьевым чикаться бы не стал, — фыркнул Лашкевич.

— Надо помочь батьке, — сказал Иван. — Очень даже надо.

— У тебя план есть? — спросил Егор.

— Пока нет…

И разговор окончился.

А согласованные действия махновцев и григорьевцев стали на редкость наглыми. Банды нападали на совхозы, убивали организаторов, в военкоматах уничтожали учетные карточки, срывая сроки мобилизации, грабили крестьян.

Дважды бандиты нападали на Елисаветград.

Тем временем Лобода собирал нужные сведения про Григорьева. Окольными путями Иван прослышал, что атаман оставил в усадьбе одного помещика пулемет, два ящика патронов и винтовки. Лобода поведал об этом Лашкевичу, а тот передал батьке. Со слов же Ивана Лашкевич сообщил Нестору о личной расправе Григорьева над махновцем, который стащил лук с поповского огорода. Так же охотно передавал он Егору признания махновских командиров о том, что стоит показаться разъездам конницы Шкуро, как атаман отдает приказ отходить подальше в лес, мотивируя это слабостью сил.

В начале июля объединенные банды ушли в Черно-Знаменские леса и закрепились в районе Оситняжка–Сентово–Федварь. Сотня Лашкевича обосновалась в Федваре. И тут на одной из попоек у Егора Лобода услышал, как приближенный Григорьева, бывший офицер Евграфов, хвастался, что порубал в Николаеве большого чекиста. Ух как захотелось Лободе разрядить обойму в его морду! Аж пальцы свело от злости.

Однажды утром Лашкевич и Лобода объезжали лесные заставы. Они неторопливо двигались под плотным пологом дикой дубравы. Причудливые блики проплывали по кителю ехавшего впереди статного Егора, скользили по лощеному крупу его вороного коня. Проселок был еще сырой после дождя. Изредка под копытами лошадей смачно чавкала грязь.

Неожиданно из-за куста послышалось:

— Стой!

— Свои… — Лашкевич сдержал вороного. — Все спокойно?

— Двух каких-то пымали. — Часовой вышел из-за куста. — Григорьева шукают. Самого атамана им надобно.

Лашкевич и Лобода проехали в глубину леса. Там у шалаша горел костер, около которого сидели махновцы. Между ними — двое, одетые в свитки и брыли. Едва увидев представительного, фертом сидевшего в седле Лашкевича, они вскочили. Выправка у них была отменной.

“Офицерье… Белая косточка”, — понял Лобода.

— Кто такие? — наезжая на неизвестных грудью вороного, спросил Лашкевич. — Чего тут шастаете?

— Имеем личный пакет к атаману Григорьеву.

— От кого?

— Доложим атаману, — отвечал бойкий “крестьянин” с холеным лицом.

Второй держался позади.

— Давайте письма, — настаивал Егор. — Вы задержаны.

— Задерживайте. Пакет передадим только в руки атаману.

— А каков из себя Григорьев ваш? — спросил Лобода. В голове его мгновенно созрел дерзкий план.

— Мы его не видели, — отрапортовал “крестьянин”.

— А может, Махно видели? — полюбопытствовал Иван.

— Тоже не видели. Мы не из этих краев. Махно нам не нужен. Мы с поручением к атаману.

— Добро, доложим, — бросил Лобода и отъехал вместе с Лашкевичем. — Давай, Егор, к батьке. План у меня есть… Слухай, уговори Нестора Ивановича, щоб представился, будто он и есть атаман. Тогда оци офицеры сами передадут ему письмо. И скажут, что нужно. — Як ты додумався, Иван! — воскликнул просиявший Лашкевич. —Да ты ж у меня ума палата, як кажуть!

И, не щадя коней, они помчались в штаб.

Батьке план понравился. Переодевания и мистификации были в его вкусе.

— Побачимо, с кем наш атаман якшается… Беляков под охраной доставить ко мне. Думал Нестора Ивановича провести, атаман? Шалишь!

В штабе переодетых офицеров встретил сам Нестор в офицерском мундире царской армии, но без знаков различия, подтянутый, в фуражке, куда он спрятал свои анархистские патлы.

Опершись на эфес сабли, Махно ел глазами деникинцев:

— Я атаман Григорьев. Что имеете сообщить, господа?

Вперед выступил молчавший до этого “крестьянин”:

— Командующий Добровольческой армией просил передать вам пакет. Лично. А на словах — он ждет вас.

Махно протянул руку.

— Прошу извинить! — “Крестьянин” сел, положил ногу на ногу и ножом отодрал подметку на австрийском ботинке. Достал из-под нее сложенный вдвое пакет. — Прошу.

Батька резким движеньем схватил конверт, вскрыл его, пробежал глазами бумажку. Лицо его побагровело, а уголки губ задергались. Еще раз глянув на офицеров, он подал Дашкевичу знак следовать за ним и вышел в соседнюю комнату.

Там он еще раз прочитал подписанную самим Деникиным бумагу, скомкал ее, в руке:

— Егор, вот этих деникинцев украсть так, чтоб ни одна живая душа не знала. Возьми Алима. А тебе — спасибо, Егор. — И батька положил руку на плечо Дашкевича.

— Это не я придумал — Лобода, — смущенный лаской, ответил сотник. — У Ивана ума палата. Преданный человек.

— И ему и тебе благодарствую. Змеюку пригрели! Деникин ему генерала сулит, коли нас продаст! Ну, он от меня получит! Пока чтоб тихо. А этих украсть сейчас же! — И вдруг, расчувствовавшись, батька проговорил: — Спасибо и тебе, и Ивану. А я было подумывал, что после гибели Озерова да Михалева с Бурбыгой, почитай, и не осталось до конца преданных мне людей.

Полчаса спустя в глубине леса оба деникинца были зарублены Лашкевичем и Алимом, личным палачом батьки.

Днем Махно собрал приближенных и под строгим секретом сообщил им о письме Деникина к Григорьеву. Решили на следующий день, в субботу, устроить митинг в соседнем селе Сентово и разоблачить атамана перед народом.

Об этом Лободе рассказал Дашкевич, приказав Ивану скакать в Сентово, чтобы приготовить там ночлег для Махно.

Прибыв в Сентово еще до захода солнца, Иван сразу же направился в исполком. Он передал, чтобы завтра был обед на пять тысяч человек, шестьсот мешков овса для лошадей. Исполкомовцы долго не совещались — знали: несдобровать, коли ослушаются.

Устроился Лобода в исполкоме. Вечером он долго сидел на крыльце, глядя на село. Оно было большое и богатое. В нем на протяжении многих лет квартировали кавалерийские части. В центре раскинулся большой плац, где проходили учения. Рядом с ним — большая конюшня, но теперь над ее входом висело полотнище с надписью: “Клуб”.

Утром крестьяне стали сносить к исполкому мешки с овсом. Хмуро сваливали ношу с плеча, плевались и уходили. Над хатами бойко курились дымки — хозяйки варили борщ с салом и кашу на пять тысяч человек. В селе стояла тишина, словно в небе над ним собрались тучи и вот-вот ударит гроза.

К полудню появились махновские тачанки. Они остановились на площади.

“Как же это Махно расправится с атаманом? — думал Лобода. — Не один же атаман явится в Сентово! Не с одними телохранителями! Коли махновские тачанки будут в центре села, то григорьевцы вокруг расположатся. Чего задумал батька? Никогда не разберешься в его замыслах. Сколько штабные ломают голову, а Махно все по-своему переиначит”.

Действительно, после полудня вокруг плаца, где разъезжали махновские тачанки, стали располагаться григорьевские части. Появился в исполкоме и сам Григорьев —плотный, похожий на немецкого фельдфебеля, с пучком усов под носом, постриженный ежиком. Атаман приказал созвать крестьян на митинг в клуб к восьми вечера.

Батька прибыл в Сентово как-то незаметно, проскочил на тачанке, запряженной вороной тройкой, прямо к дому попа и сидел там, словно паук.

К восьми Лобода пошел в клуб. Огромный зал был переполнен. Селяне сидели чинно, бабы и молодайки лузгали семечки, громко переговаривались. Иван остановился у двери в задних рядах.

На сцену вышли батька и атаман. Оба вооруженные, что называется, до зубов: при маузерах, саблях, а у Григорьева еще и из-за голенища торчал револьвер.

Первым выступил Махно. Он говорил негромко, зная, что при крике его тенорок становится визгливым. Батька агитировал за вступление в повстанческую армию его имени для борьбы с белыми и коммунистами тоже, потому что он воюет “со всякими властями, во имя революции самих селян, за безвластие на всей земле”.

Слушали Махно хмуро.

Потом говорил Григорьев, хвастался. Обещал сто тысяч на оборудование клуба, а также навезти в село всякой мануфактуры и галантереи. Хоть на полмиллиона. Первосортной.

“Еще бы, сукин сын! — подумал Лобода. — Вы в Одессе на два миллиона награбили, да в Николаеве, да в Херсоне. Подзаработать хочет атаман. Что же это батька надумал?”

Но после выступления Григорьева митинг неожиданно закончился, и было объявлено, что завтра, в воскресенье, состоится сходка.

Лобода недоумевал.

Атаман и батька, каждый в сопровождении огромной свиты телохранителей, разошлись по домам.

Село быстро погрузилось в сон, вернее, в чуткое полузабытье. Все затаилось. Даже собаки не брехали в ту ночь. Наверное, хозяева попрятали их по подпольям, по сараям.

Но на рассвете лай прокатился по окраинам.

К исполкому, где разместился махновский штаб, подскакал Лашкевич. Иван узнал, что четыре сотни, прибывшие с ним, по приказу батьки заняли окраины Сентова.

“Так! Захлопнулась западня! — понял Лобода. — Вот почему Махно был вчера миролюбив. Он дождался, когда григорьевцы войдут в село. Теперь они зажаты между тачанками в центре села и кавалерией по окраинам. Ну и хитер же Нестор!”

На плац стал собираться ничего не подозревающий народ. Впрочем, ни григорьевцы, ни махновцы не ведали, что их “мирное сотрудничество” вот-вот взлетит на воздух.

Перед началом митинга Махно зашел в исполком и, собрав свой штаб, накричал на командиров:

— Если сегодня с ним, с этим гадом, не будет покончено, всех перестреляю! Батька сказал — значит, так.

“Совещание” проходило при закрытых дверях, но окна оставались открытыми. Лобода слышал каждое слово. Вскоре в исполком пришел Григорьев со свитой. Иван увидел, как Семен Каретников, поймав за плечо пьяного уже с утра повстанца, сказал ему что-то и скрылся. Махновец же, вытаращив красные глаза, выхватил саблю и двинулся на григорьевца, мирно стоявшего у соседней хаты.

Завязалась драка.

Из исполкома выскочил юркий Махно и принялся бить защищавшегося григорьевца наганом по физиономии. Следом выбежал атаман, оттащил Махно и принялся уговаривать брызжущего пеной батьку, чтоб тот не горячился, что недоразумение уладится, что все это пустяки и не надо перед людьми срамиться.

“Надолго ли Григорьеву хватит христианского смирения?” — усмехнулся про себя Лобода.

Приведя себя в порядок после столь дружественных объятий, батька и атаман отправились на площадь. Но первым выступил не Махно, а новый член его штаба Алексей Чубенко:

— Громодяне! Свободные селяне! Вступайте в нашу повстанческую армию имени батьки Махно! У вас разграбували кооператив. Це дило не наших повстанцев, а оцих григорьевцев. А сам атаман — бувший охвицер, и у ньего в глазах и зараз блестят золотые погоны…

Тут на трибуну выскочил Григорьев. Выхватив револьвер, он заорал на Чубенко:

— Брехня! Брешет этот сукин сын! Он ответит за свою брехню, громодяне!

— Подожди, атаман! — крикнул Махно. — Поговорим.

“Вот оно, начинается!” — понял Лобода и подался в сторону от исполкома, куда направились со свитами батька и Григорьев. Иван видел, что и убийца Абашидзе, липовый черноморец Евграфов — хитрая бестия! — тоже почуял неладное и не пошел в дом.

От угла палисадника, где остановился Лобода, было хорошо видно, что происходило в помещении.

Лиловый от бешенства Григорьев, держа в руке парабеллум, пошел на Чубенко:

— Ну-с, сударь, скажите, на основании чего вы все это брехали крестьянам?

— Ты говоришь — брехня? — завопил Чубенко. — А почему ты не сказав, що расстрелял нашего повстанца за то, що он вырвал лук на поповом огороде? А почему же это ты не захотел наступать на Плетеный Ташлык, когда там булы шкуровцы? К кому приезжали охвицеры, которых батько порубал в пятницу?

Только Чубенко выговорил это, Григорьев вскинул парабеллум. Но стоявший рядом с атаманом Каретников снизу подбил ему руку. Пуля пошла в потолок. Тут же выстрелил Чубенко в упор, в лицо атамана. Пуля скользнула по левому надбровью Григорьева.

— Ой, батько! Батько! — взвыл он и бросился из дома.

— Бей атамана! — завизжал Махно и кинулся вслед.

К выбежавшему на крыльцо Григорьеву подскочил конный махновец и полоснул его саблей. Атаман покатился со ступенек.

Телохранитель Григорьева выхватил револьвер и хотел пристрелить батьку. Но один из махновских командиров схватил револьвер за ствол, попал пальцем под курок, получил в живот пулю и повис на григорьевце. Тогда Махно обежал телохранителя атамана и выпустил ему в спину всю обойму маузера.

— Бей! Стреляй гадов, предателей! — вопил батька. — Оцепить село, чтоб ни один не ушел!

Махновцы тут же, на плацу, стали приканчивать ошарашенных, ничего не понимающих григорьевцев.

Лобода заметил, как скользнул в толпу Евграфов, побежал за ним, нагнал, когда тот готов был юркнуть в проулок между хатами.

— Стой, Евграфов!

— А, это ты… — И липовый моряк потянулся к кобуре.

— Не шевелись! Это ты убил в Николаеве Абашидзе?

— Я… Я Чека прикончил! Я. Скажи, Иван, об этом батьке! Я за него, скажи!

— Хорошо, Евграфов, скажу. А пока, гадина, получай за Абашидзе!

Лобода посылал в своего лютого врага последнюю пулю из обоймы, когда позади раздался голос Лашкевича:

— Кого?

— Евграфова, григорьевского!

— Ну и молодец, Ваня! Прыткий, когда надо!

Лишь через час в селе наступило затишье. Окруженные, зажатые между тачанками и кавалерией григорьевцы сдались. Штабное начальство атамана было перебито.

Засовывая маузер в деревянную колодку, Махно блестящими, еще не остывшими от схватки глазами оглядел площадь, вытер пену, выступившую по углам рта:

— Этих гадов не хоронить! Выбросить собакам!

Батькин штаб отправился подкрепиться и отпраздновать победу. Изрядно выпив и успокоившись, Махно пожелал узнать результаты операции.

— Ну, докладайте…

Командиры сообщили, что большинство григорьевцев примкнуло к повстанческой армии, кое-кто сбежал. Верблюжанский же полк был распропагандирован красными, видимо, заранее. Едва там прослышали об убийстве атамана, как солдаты перебили своих командиров и перешли на сторону большевиков.

Выслушав эту весть, Нестор махнул рукой и добродушно выругался. Потом подал команду: “По коням!” — и его сотни двинулись на север, в Черный Яр. По дороге батька налетел на железнодорожную станцию Хировка.

Едва на путях стихла пальба, Махно с приближенными торжественно направился к зданию вокзала. Батька ударом ноги распахнул дверь в комнату телеграфиста.

— Стучи! — приказал Махно бледному лысому человечку, сидевшему у аппарата.

— К-куда… Кку-ку-да стучать?

— Всем! Стучи. Всем! Всем! Всем! “Копия — Москва, Кремль. Нами убит известный атаман Григорьев. Подпись: Махно”.

“Ну вот, — подумал Лобода, — сожрал паук паука. И сам сообщил об этом. Вот и хорошо…”



1 Ныне Кировоград.