Просветов Р.Ю. Тамбовская духовная семинария в годы...

ЧАСТЬ II

Покушение на архим. Феодора и перевод его на должность ректора Московской духовной семинарии

Вскоре, 2 мая 1906 года, в семинарии случилось событие, далеко выходящее из обычных рамок поведения недовольных семинарскими порядками воспитанников. Утром, перед первым уроком, воспитанник I класса Владимир Грибоедов, “совершил покушение на жизнь о. ректора семинарии архимандрита Феодора, выстрелив в него из револьвера”, — сообщалось в Протоколах педагогического собрания семинарии[65]. Архим. Феодор остался жив,[66] однако “в семинарии в этот день ученики пели марсельезу и высказывали сожаление о неудачности выстрела в него”[67]. Меньшинство отрицательно относившихся к совершенному преступлению, отслужили благодарственный молебен по случаю спасения жизни ректора в приходской церкви, так как в семинарской церкви этого сделать не решились, дабы “не раздражать” учеников. Грибоедов некоторое время пробыл под арестом, а затем, 4 июля, мера содержания под стражей Грибоедову была “заменена отдачею его на поруки в сумме 3 тыс. рублей его дяде священнику Кошеляевскому и Грибоедов из под стражи освобожден”[68]. Следуя христианской заповеди, архим. Феодор простил своего обидчика и не способствовал возбуждению уголовного дела. К тому же умолчание о происшествии было выгодно и Правлению семинарии, не желавшему большой огласки совершенного акта. Однако Тамбовский Союз, “в некоторых случаях считавший своим долгом обращаться лично к Государю Императору”, посчитал необходимым и на этот раз послать телеграмму о “покушении на жизнь Председателя Союза”[69].

21 августа 1906 г. указом Св. Синода архим. Феодора переводят на должность ректора в Московскую духовную семинарию. Известие об этом сильно опечалило Преосвященного Иннокентия и, как сообщали “Тамбовские Епархиальные Ведомости”, большую часть семинарской корпорации.

27 августа Преосвященный Иннокентий чествовал архим. Феодора прощальным обедом, за которым вел сердечную задушевную беседу и на прощании вручил о. Ректору прекрасную икону Преподобного Серафима Саровского, в серебряной ризе, с надписью на тыльной стороне ее: “Достойнейшему Архимандриту о. Феодору, твердому в настроении, непорочному в житии, в благословение и на молитвенную память от благодарного ему Иннокентия, Епископа Тамбовского”.

3 сентября прощалась с о. Ректором большая часть семинарской корпорации, к которой примкнули и некоторые сторонние семинарии лица. Литургию в этот день в семинарском храме совершал архим. Феодор в сослужении с протоиереем Тихоном Поспеловым, инспектором семинарии иером. Симеоном, духовником семинарии П.И. Добротворцевым, экономом семинарского общежития И.М. Спасским при участии диаконов — эконома семинарии П. Казанского и письмоводителя семинарского Правления С.С. Лоскутова. По окончании литургии, был совершен молебен небесным покровителям семинарского храма, словенским первоучителям Кириллу и Мефодию, причем в священнослужении приняли участие, кроме совершавших литургию, протоиерей П.И. Успенский, священники В.В. Лебедев, Суворов и П.И. Моршанский. После провозглашения обычного в этих случаях многолетия о. Ректор обратился к собравшимся со следующей речью:
“В последний раз я помолился в этом святом храме, в последний раз переживал я святые минуты братского общения и братской молитвы в союзе мира и любви с Вами, дорогие мои друзья. И теперь, принимая посох странствия от Вас, я чувствую потребность сказать Вам последнее слово, как долг горячей любви и признательной благодарности к Вам.

Братской молитвой я начал свою жизнь с Вами, братской молитвой и оканчиваю ее. Помню, приехал я в Тамбов в субботу, и первые мои шаги были в этот святой храм и, первое мое общение с новой семьей было общение молитвенное. Я видел в этом доброе предзнаменование. Хотелось верить, что, может быть, Господь за общие наши молитвы поможет мне право делать то дело, на которое я поставлен. Не мне, конечно, говорить Вам о силе братской единодушной молитвы в храме, Вы сами мысленно и опытно дознали это. Но, если при обычном течении жизни братская молитва является великой бодрящей силой, то во дни нравственных страданий и мучений, в дни тяжелых жизненных испытаний она является единственным утешением мятущейся душе.

Мне на долю пало вместе с Вами переживать тяжелые дни, мы присутствовали как бы при страшной агонии, какую переживала школа вообще и наша в частности... Только своих сил не хватало сносить тяготу нравственных терзаний и мучительных страданий... Ваша любовь, Ваша поддержка давали мне силы стоять у самого, так сказать, одра больного, лицом к лицу видеть раны его, сносить часто прихотливые требования его... С болью в сердце я должен сказать, что вверенный мне больной был не всегда доволен моим уходом за ним. И вот сейчас, когда я на молебне прочитывал слова Господа Иисуса о добром Пастыре и о наемнике и увидел слова: “По чуждем же не идут, но бежат от него: якоже не знают чуждаго гласа”, — они как бы огненными буквами вырисовывались предо мной; болью сжалось сердце, и пред умственным взором моим мгновенно в одной яркой картине предстало все, пережитое в последние два года... Ведь овцы-то более чем на половину гласа моего не слушали, в след меня не ходили... Тяжело, братие, переживать это обличение пред судом Божиим. Но пусть это будет нашим воспитательным крестом. И я не хочу отнести этого печального явления за счет овец. Думается, что собственное мое убожество, моя собственная отдаленность от Христа — истинной двери для словесных овец — была причиной того, что я не мог приводить их к этой двери; со Христом бы да во Христе помог нам Бог совершить служение. Но пусть другие осудят меня.

Грустно, тяжело мне разлучаться от содружества Вашего, но, видно, так Бог Судил.

Прошу же Вас, братие священнослужители, друзья, сослуживцы и добрые знакомые, помолитесь за меня, да будет новый путь мой путем мира и любви.

Провозглашаю многолетие за всех собравшихся здесь”[70].

Из церкви все собравшиеся, за исключением некоторых лиц, отправились в квартиру архим. Феодора, где предложен был собравшимся чай и затем обед.

Во время обеда было произнесено несколько речей. Первым начал говорить инспектор семинарии, иером. Симеон; он сказал следующее:
“Отрадно видеть горсть людей, собравшихся около той или другой личности и сосредоточивших свой взор на ней. Какое-то благоговение чувствуется при этом. Даже тогда, когда все они молчат, сторонний человек видит какую-то особенную силу, связавшую их воедино, читает в глазах их многое, ясно говорящее как о центральной личности, так и собравшихся около них. Не ошибусь, если скажу, что молчание, поселившееся среди нас в эти минуты, есть красноречивое свидетельствование тяжести утраты, понесенной нами в лице уходящего от нас о. ректора.

В глазах всех, здесь собравшихся, я читаю мысли и думы, рождаемые этой утратой. Что касается меня, я свои чувства мысли и думы мог бы кратко выразить так: отче! иду и я с тобою. Немного, всего только три месяца, я служил с о. ректором; немного более двух лет служили и большинство из нас, но и за это время мы успели полюбить его: на образование внутренних связей душ время мало имеет влияния, главная роль принадлежит откровенности сходящихся и сродству их душ...

Провозглашаю тост за дорогого нам о. ректора и братское единение наших душ”...

В ответ на это о. ректор сказал несколько слов, в которых, благодаря всех собравшихся за добрые теплые чувства к нему, заявлял, что он в своей деятельности пользовался этим фактом как силой, укрепляющей при колебании, умиротворяющей при душевной смятенности, поддерживающей веру в людей при виде злоупотребления откровенностью и искренностью. “Если я сделал что доброго для семинарии — заключил он свою речь — сделал благодаря Вам, благодаря Вашей любви, Вашей крепкой руке, на которую я всегда опирался”[71].

Много речей звучало на этом обеде в адрес архим. Феодора. Как бы закончил ряд этих речей М.С. Малиновский, указав, что говорить о достоинствах о. Ректора — излишне: они всем известны и грустить об уходе его отсюда — нечего: не умели ценить его здесь, и предложил пожелать о. Ректору найти лучшее в Московской семинарии и просить не забывать всех собравшихся за прощальной трапезой в молитвах. “Он был великим молитвенником за нас”, — закончил свои слова Макарий Степанович.

В ответ на приведенные речи архим. Феодор сказал следующее:
“Я хотел бы, друзья мои, отвечать каждому из Вас в отдельности, но множество речей и внутренее единство их делает совершенно невозможным сделать это. Позвольте объединить в одной речи все, что я хотел сказать каждому из Вас.

Вы слишком много приписали мне добрых душевных качеств и достоинств начальника-сослуживца. Не сомневаюсь в искренности сказанного, но, вместе с тем, без смущения не могу все сказанное, вместе взятое, отнести к себе. Боюсь, что совесть моя больно будет осуждать меня, если я хоть мысленно посягну на это величие. В Ваших речах сказались Ваши собственные идеальные взгляды на дело и деятелей воспитания, чрез этот-то идеализм Вы взглянули на меня. Очень рад, что Вы увидели в моей личности некоторые черты Ваших идеалов и во имя этого наделили меня своей любовью и дружбой... Очень рад слышать, что я иногда оказывал Вам своей личностью нравственную поддержку, но своих слов о том, что Вы были для меня нравственно-крепящей силой, я не беру назад. Я чувствовал свою силу в Вашем единомыслии со мной, Вы в моем. При нравственном идейном единении это так и должно быть. Каждый действует свободно, но в согласии со всеми прочими и в этом органическом единении черплет уверенность и решительность.

Единение учащей и воспитывающей корпорации — начало и конец чаяний и желаний школы. Счастлива еще эта школа, когда педагоги ее так высоко, так свято и чисто понимают свою задачу и свой нравственный долг.

Если бы побольше было приставленных к делу школьного воспитания и обучения людей с идеальным характером, то, думается, можно было бы быть вполне спокойным за судьбу дорогого нам больного — семинарии. Все согласны в том, что положение больного крайне тяжелое, все согласны в необходимости для него сложной и опасной операции, но далеко не все согласны во взгляде на самый ход операции и личности операторов — в этом главная печаль нашего положения.

Что будущее несет нам — тайна. Во всяком случае я надеюсь, что присутствие Ваше в этой семинарии, если и не предотвратит плачевного исхода операции, то значительно облегчит страдания умирающего.

Великого я в здешней семинарии ничего не сделал. Хотел я делать добро — это правда. Если что и сделано доброго, сделал не я, а Бог; худое — мое, моей жизненной неопытности и юношеской еще доверчивости. Годы моего пребывания в Тамбове были годами моего духовного рождения и сурового воспитания в самостоятельности и решительности. Многое, может быть, было понято неправильно, многое, может быть, и сделано не так; да будет все это прощено мне во имя искренной благожелательности к семинарии в ее целом. Вам — сердечное спасибо за то, что Вы облегчили мне скорби моего рождения и воспитания.

Сердечность, искренность речей и утешение любви, которыми так обильна наша нынешняя прощальная трапеза, коренным образом переменили настроение моего духа, обычного в последнее время. И этот прощальный луч света, которым Вы дарите меня при расставании, как ясный солнечный луч, прорезывающий хмурое осеннее небо, таким теплом и бодростью входят в мое сердце, что кажутся ничтожными самые скорби и испытания, пережитые здесь. Я не сетую на эти скорби, ибо в нашей жизни скорби имеют громадное воспитательное значение, и кто знает, чем лучше вырабатывается характер человека: скорбями или радостями. Знаю только одно, что горе человеку, аще вси человецы рекут добре, и в этом слове Господнем, думаю, и Вы найдете утешение, а в раскрытии глубокого смысла сих слов обретете мужество и силы в несении общего нам педагогического креста.

Мое желание теперь одно — пожелание скорейшего выздоровления нашему дорогому больному — семинарии”...[72]

Отбыл архим. Феодор из Тамбова с вечерним поездом 5 сентября. Ко времени отхода поезда, в парадных комнатах вокзала собрались: Преосвященный Нафанаил, Епископ Козловский, А.Е. Андриевский, Протоиерей С. Бельский, члены семинарской корпорации и некоторые из горожан. Инспектор семинарии, о. Симеон, с разрешения Преосвященнейшего Иннокентия, провожал о. Ректора до самой Москвы.

Начало служения архим. Симеона на посту ректора Тамбовской семинарии

Иером. Симеон исправлял должность ректора с 18 мая по 17 июня (во время нахождения архим. Феодора в отпуске) и с 31 августа по 4 ноября 1906 г. 4 ноября о. Симеон указом Св. Синода назначается ректором Тамбовской семинарии и уже 19 ноября епископом Иннокентием возводится в сан архимандрита. Возведение его в сан архимандрита было совершено в Казанском монастыре, в воскресенье. Посмотреть на редкое торжество собралось множество богомольцев. Но, к сожалению, не все знали, что обряд возведения в сан архимандрита, совершаемый на малом входе, заканчивается после литургии вручением жезла новопоставленному, и потому многие ушли из храма, не прослушав речи Преосвященнейшего Иннокентия.

“В день вручения тебе власти, — говорил еп. Иннокентий архим. Симеону, — сознаемся здесь в храме, пред ликами св. Божиих, что настоит вести врученный тебе корабль среди моря бурного. Посмотри, какой разлив политических страстей обуял всех, с дарованными свободами! Эти страсти из-за разности убеждений поделили на лагеря не только общество, но, к прискорбию, и семью, и школу. Враждуют из-за политических убеждений отец с сыном, из-за них же идет глухая борьба между товарищами по школе: и здесь появились свои партии, оказались свои, еще недоучившиеся, левые и сидящие там же на скамьях правые, одинаково друг друга не терпящие.

Еще прискорбнее то, что эта политика готова была заглушить и подавить в школе науку. Мы уже видели, как из-за нее топталась и попиралась наука, как юношество охотно и спокойно решало не учиться, бастовать, как ради той же политики оно устраивало сборища не только в стенах учебных заведений, но и на площадях и улицах. Все, кто наблюдает ныне за развитием учащейся молодежи, несомненно, видят, что это развитие идет по ложному пути: совершается не ознакомление и изучение классических образцов литературного творчества, великих учителей философской мысли, а процветает в учащейся среде поверхностное знакомство с социальными и политическим теориями по легким, общедоступным брошюрам. Не читавшие классических творений мировых гениев и лучших представителей русской мысли, полуграмотные, они, однако, прекрасно осведомлены и знают современные утопии Бебеля и переделки Каутского.

Под влиянием той же политики учащиеся поделили на партии своих начальников, воспитателей и учителей. И не стало прежнего доверчивого отношения ученика к своему опытному и старшему его учителю. Его сменило предвзятое, предубежденное обращение несходных по убеждениям людей друг к другу, обращение не всегда спокойное, иногда намеренно придирчивое. Естественным выводом из этих взаимных отношений оказалась потеря авторитета учителя над учеником, а затем потеря силы и обаяния вообще всякого авторитета. Перестало действовать это сдерживающее и судящее начало как в семье, так и в школе, — и вот мы стоим пред печальным явлением умственного понижения и нравственного падения учащейся молодежи.

Наши семинарии не избежали этой общей духу времени участи. Политичекая волна пробила крепкую брешь в этом духовном корабле; трещина оказалась настолько великой, что ему почти грозит гибель в взбаломученном море. И прежде двойственность целей семинарского образования вредно отражалась на воспитании учащихся. Недоумевали, какую меру воспитательного воздействия приложить к ученику-семинаристу: общую или особенную, соответственную будущему его пастырству. С одной стороны, старались дать ему общее образование, одинаковое с средней школой, а с другой — хотели особыми специальными науками породнить его с предстоящей пастырской деятельностью. Эта двоякая цель сбивала с толку многих: семинарист трактовался, то как школьник, которому должно быть доступно все, что разрешается учащемуся в средней школе, то как особенный питомец, предназначенный к высшему служению. Но с объявленными свободами, ученики семинарий настойчиво потребовали везде и всюду освобождения их от всех обязанностей, правил и воспитательного воздействий, потребных для религиозного воспитания. Теперь им кажется излишней и ненужной общая молитва, обязательное посещение Богослужений и другие благочестивые навыки, необходимые для воспитания духа церковности. Все настойчивее раздаются из среды их голоса о том, чтобы приравнять их воспитание к светским школам, дать простор и свободу для всяческих влияний, кроме религиозных. Забыто предстоящее впереди пастырство, как цель семинарии. Корабль треснул и дал глубокую течь. Цель плавания и направление пути потеряны....

Вот в какое время ты становишься кормчим у этого надтреснутого корабля при совершенно неопределенном курсе его плавания”[73].

Новый учебный год начался в семинарии на 1 1/2 месяца позднее обычного. Сравнительно с прежним строем жизни произошли некоторые перемены в распределении утренних учебных часов. Именно: в силу определения Св. Синода — в младших трех классах еженедельно должно было быть 26-27 уроков, что и вызвало необходимость перейти к пятиурочной системе, сократить уроки до 50 минут и перемены — до 10 минут; одна большая перемена между третьим и четвертым уроками — 20 минут. Три раза в неделю (во вторник, четверг и субботу) занятия кончались после четырех уроков — в 1 час дня.

По примеру прошедшего года, с благословения Преосвященного, из учеников V и VI классов был образован небольшой кружок проповедников (16 человек), под руководством архим. Симеона и преподавателя А.А. Нечаева. Деятельность архим. Симеона на посту ректора Тамбовской семинарии была направлена, главным образом, на успокоение семинаристов. В одном из номеров подпольного журнала Тамбовской семинарии "Факел" была даже опубликована карикатура на архим. Симеона, который стоял на амвоне и убаюкивал лежащего в колыбели семинариста.

Со спадом революционной волны, налаживалась и внешняя жизнь воспитанников Тамбовской семинарии. Однако до полного успокоения было еще далеко. Так, на страницах “Факела”, вышедшего в ноябре 1906 года, в частности, говорилось: “Забастовка — в настоящее время — мечта. Она неосуществима. Прокатилась по Руси высокая волна общего протеста, и мы, семинаристы, поднялись на ней в прошлый год и успели кое-чего добиться. Теперь — волна улеглась. Надо ждать новой. Ждать и созидать ее. Одних нас раздавят”[74].

Воспитанники, являвшиеся сельскими жителями, привозили домой нелегальную литературу и прокламации, организовывали кружки, вели агитацию среди крестьян. В донесении Губернского жандармского управления (ГЖУ) указывалось, что исключенные из учебных заведений воспитанники “распространяли среди крестьянского населения учения, направленные на свержение существующего государственного строя”, приходили в деревни, “входя сначала в беседу с крестьянами о их положении и нуждах, а затем, собирая сходки крестьянской молодежи в лесах и на сенакосах, на берегах рек во время отдыха внушали крестьянам революционные идеи”[75]. Листовки и воззвания раскладывались по дорогам, оставлялись у домов или в стогу сена, раздавались крестьянам.

Комитеты социалистов-революционеров давали учащимся задания по проведению экспроприаций — вооруженных нападений с целью изъятия денег на партийные нужны. Одна из таких групп, включавшая воспитанников Екатерининского института, во главе с бывшим семинаристом В. Веселовским провела в 1906 году в Тамбовской губернии 10 экспроприаций[76].

Покушение на архим. Симеона

Во время Рождественских каникул в Москве прошел съезд семинаристов, на котором обсуждался дальнейший ход действий. После каникул занятия в Тамбовской семинарии начались 8 января, и решения съезда стали активно проводится в жизнь. Организовывались сходки, чаще стал выходить “Факел”. Ректор семинарии архим. Симеон получал анонимные письма, в которых ему угрожали смертью. Началась организованная кампания против обязательности посещения богослужений. Агитацию вели, главным образом, ученики III и IV классов. Несогласных они решали предать бойкоту, а к младшим и слабосильным применяли насилие: перед всенощной в обоих входах в семинарский двор стояли группы воспитанников, препятствующих квартирным ученикам идти к богослужению, а некоторые вели запись несогласных[77]. Таким образом были бойкотированы богослужения 10 и 11 февраля. Подспудно возбуждалась в семинаристах мысль о предстоящих экзаменах для перевода из класса в класс и распускались слухи о массовых исключениях из семинарии и удалении до августа.

На сырную и первую неделю Великого поста воспитанники 27 февраля были распущены по домам. Занятия начались лишь с 12 марта. К тому времени “Факел” уже довольно открыто распространялся среди обывателей Тамбова и был отпечатан на мимеографе. В Правлении семинарии поставили вопрос о существовании организации среди воспитанников и пресечении ее деятельности. Поэтому Правление семинарии решило в отношении к пяти участникам агитации “применить увольнение”[78]. Когда же было объявлено, что определением Педагогического собрания от 12-15 марта исключено из семинарии пять человек учеников и двадцать семь отпущено в дома родителей до августа с сохранением за последними права держать переходные экзамены в следующие классы, воспитанники в массе своей решили вступиться за своих товарищей. 20 марта, после первого урока, ученики, собравшись в вестибюле, потребовали объяснения причин увольнения пяти товарищей, причем из толпы слышались оскорбительные замечания в адрес о. Ректора[79]. После объяснения с корпорацией преподавателей, ученики разошлись по классам и устроили сходки. Некоторые остались на последние уроки.

21 марта занятия в семинарии шли своим порядком, однако, тишина среди семинаристов говорила о подготовке к дальнейшему отстаиванию своих товарищей. 22 марта, после первого урока, к Ректору явились делегаты от учеников и прочли ему в присутствии инспектора следующее заявление воспитанников семинарии, адресованное на имя Правления: “Признавая увольнение наших товарищей без доказательных причин неосновательным, мы, воспитанники семинарии протестуем против такого постановления Правления”[80]. Затем они потребовали допустить до экзаменов в мае всех уволенных из IV и VI классов и дать окончить им курс, выпустив с баллом по поведению “5”; уволенных воспитанников из других классов допустить также к экзаменам в мае или августе и дать возможность продолжить образование или поступить в другую семинарию. Срок ответа был установлен не позднее субботы 24 марта.

Срок давно прошел, и 7 апреля 1907 года около 9 часов, в субботу, на архим. Симеона было совершено покушение. Выстрелом в спину ему повредили позвоночник, и до конца жизни (расстрелян, так же как и Владыка Феодор, в 1937 году) он оставался прикованным к постели[81]. Таким образом, о. Симеон буквально заслонил собой архим. Феодора, сменив его на посту ректора. Будь в это время архим. Феодор в Тамбове, эта участь ждала бы его. Но Господь распорядился иначе...

“Черной неблагодарностью и большим позором покрыла себя Тамбовская семинария, — писала газета “Тамбовский край”. — Если одному Ректору (предшественнику) она тяжелыми испытаниями дала терновый венец, то другого в ней ужаливают предательством, неблагодарностью, и во дни Святой Четыредесятницы — дни слез, покаяния и всепрощения — получает он раны, падает от этих ран и лежит на одре болезни, лишенный в такие дни последнего и наибольшего для него утешения — совершать богослужение, или хотя бы присутствовать при последнем”[82].

В тот же день Преосвященнейшему Иннокентию, епископу Тамбовскому и Шацкому, в то время находившемуся в Москве, была послана телеграмма о трагических событиях в семинарии.

Пришла телеграмма и в Московскую Духовную Семинарию. Архимандрит Феодор, по получении известия о покушении на жизнь о. Симеона, “на другой же день прибыл в Тамбов навестить страдальца”[83].

10 апреля на квартире Председателя Тамбовского Союза М.Т. Попова состоялась встреча “членов Союза со своим бывшим, незабвенным и глубокоуважаемым Председателем. После продолжительной и оживленной беседы о. Ректор благословил всех присутствующих на новые подвиги и новую мирную борьбу с врагами родины”[84]. Тогда же, по окончании соборной и братской молитвы они приняли решение послать “телеграмму верному молитвеннику и подвижнику русской земли — о. Иоанну Кронштадтскому, с просьбой помолиться о страдальце — мученике своего долга”[85].

12 апреля архимандрит Симеон был соборован. Видя безнадежное положение друга, архим. Феодор стал хлопотать о его помещении в лучшую больницу Москвы, куда о. Симеон вскоре был перевезен в отдельном вагоне.

Стрелявший в о. Ректора семинарист скрылся, однако личность его была установлена. Им оказался ученик второго класса Николай Архангельский. Только 2 октября 1908 г. Архангельского задержали в Воронеже (он выдавал себя за крестьянина Лаптева). Его опознали по фотографии, обязательность которых при поступлении в Тамбовскую семинарию с 1906 г. ввел архим. Симеон. Из документов, обнаруженных при задержании Архангельского, выяснилось, что он принадлежал к организации, члены которой называли себя анархистами-коммунистами. Покушение на архим. Симеона Архангельский совершил, якобы, по решению этой организации. Военный суд приговорил Архангельского к лишению всех прав и состояния и к каторжным работам на девять лет. А архим. Симеон, согласно прошения, 23 августа 1907 г. увольнялся от занимаемой должности. Его зачислили в состав братии Седмиезерной Богородичной пустыни, где он стал ближайшим помощником своего духовного отца — старца Гавриила (Зырянова).

Жертвой революционных потрясений тех дней стал не только архим. Симеон. В одной из тогдашних газет, в статье, озаглавленной “Революция в церковной ограде”, был опубликован следующий отклик на происходящие события: “Революция уже прокралась за церковную ограду и свирепо командует в духовных семинариях <...> На протяжении месяца пали жертвой семинаристской революционной банды два лучших представителя семинарского начальства. В Тамбове искалечен на веки Ректор семинарии архимандрит Симеон, а в Пензе <...> тремя выстрелами из револьвера убит наповал Ректор семинарии архимандрит Николай...”[86].

Окончание учебного года в Тамбовской семинарии

Учебные занятия, согласно постановлению Св. Синода, после покушения на жизнь о. Ректора не прекращались, но продолжались до обычного окончания их (13 апреля), когда воспитанников отпускали по домам на Страстную и Пасхальную недели. Позже, в отчете ревизора говорилось: “Хотя большинство учеников этим преступлением было взволновано и склонно было осудить его, но злонамеренно настроенная группа вожаков беспорядков относилась к этому иначе, как это видно из того, что, при произведенном 11 того же апреля гражданской властью обыске у некоторых воспитанников, был найден у воспитанника I класса Соловьева Ивана подписной лист в пользу воспитанника Архангельского, стрелявшего в ректора”[87]. Следовало и замечание: “Неприятие Правлением семинарии никаких мер (в двух случаях покушений) приписывают, правда, влиянию самих же пострадавших ректоров, в виду нежелания их подвергать преступных воспитанников должному наказанию. Но это лишь свидетельствует о дезорганизованности как начальства семинарии, так и корпорации ее, потому что при правильном понимании служебных обязанностей, не возможно было ни для потерпевших ректоров семинарии, ни для корпорации ее допустить истолкования произведенных покушений, как личного дела потерпевших, их одних только касавшегося; архимандриты Феодор и Симеон подвергались нападению, как начальники учебных заведений, при исполнении своих служебных обязанностей в самом учебном заведении и со стороны своих же воспитанников”[88].

По призыву Центрального революционного комитета семинарских организаций[89], помещавшегося в Вятской духовной семинарии, началось движение за бойкот экзаменов. Этот призыв встретил живой отклик в первых трех классах Тамбовской семинарии. Подавляющее большинство семинаристов высказались за бойкот и отказались идти на экзамены. Но были и противники этого решения. Самый активный из них — Сергей Федченков.

5 мая группа семинаристов подала петицию от всех воспитанников с требованием отмены переводных экзаменов для всех лиц, имеющих за год удовлетворительные отметки[90]. Едва был прочитан текст петиции, как послышались возгласы: “Петиция дутая, петиция ложь, большинство желает окончания года установленным порядком, петиция без подписей, просим не принимать”[91]. Исполняющий должность ректора, инспектор Николай Протопопов, отказался принимать ее. Вручавшие петицию, сделав возглас: “Объявляем бойкот экзамена”, вместе с прочими воспитанниками разошлись. Каких-либо беспорядков не было. Однако, среди воспитанников началась распространяться прокламация, призывающая “проводить бойкот экзаменам, прибегая для этого, в случае необходимости, к самым крайним мерам”[92]. Семинаристы разделились на партии, каждая из них выражала решимость твердо отстаивать свои взгляды на предстоящие экзамены.

Заявления IV, V, VI классов о желании держать экзамены были сделаны официально в присутствии учеников. 7 мая в семинарии начались экзамены во всех классах, в этот день был письменный экзамен; 8 мая происходили устные экзамены. Попытки сорвать их, однако, не оставлялись. В ходе экзаменов, после перерыва, кто-то бросил флакон с серной кислотой, а затем и снаряд, произведший взрыв. На языке подпольщиков это называлось “химической обструкцией”. Вечером этого же дня была получена телеграмма от Его Преосвященства, в которой говорилось о закрытии первых трех классов семинарии. Ученикам предложили в течении трех дней оставить семинарию, что и было исполнено.

12 мая начались экзамены в трех старших классах и весь месяц продолжались обычным порядком.

В июне месяце было продолжено производство устных испытаний воспитанников трех старших классов, которые закончились 9-го числа, а 10 июня после литургии и молебна воспитанники были отпущены по домам[93].

Вместо архим. Симеона ректором семинарии указом Св. Синода от 23 августа 1907 г. был назначен протоиерей Панормов. Инспектором семинарии стал Александр Иванович Ржавенский, до того служивший в Тифлисской семинарии субинспектором.

20 июня в Тамбов съехались отцы уволенных в мае воспитанников семинарии с целью похлопотать об открытии трех классов. Духовенство отправилось к архиерею (за советом и поддержкой), но он им ответил, что без Синода ничего решить не может. Ждать пришлось недолго. Указом Св. Синода от 31 июля 1907 г. Правлению семинарии разрешено было произвести обратный прием семинаристов, уволенных в мае 1907 года, “с строгою разборчивостью их поведения и в приеме в семинарию допустить их к переводным экзаменам в следующие классы”[94].

Тем временем с семинаристами продолжали “работать” разные социалистические организации. Так, в семинарии теперь одновременно развивали свою деятельность социал-демократические[95], эсеровские кружки и анархо-коммунисты. В “Союз тамбовских семинаристов” входило около 150 воспитанников или каждый четвертый семинарист. Сохранялась и группа лиц, выдававшая себя за Тамбовский комитет общесеминарского союза. А летом 1907 г. была даже предпринята попытка собрать общесеминарский съезд в самом Тамбове. Но арест одного из делегатов съезда, воспитанника Тульской духовной семинарии Л. Воскресенского, нарушил эти планы, и съезд не состоялся. Из Министерства внутренних дел последовал упрек местному отделению Главного Жандармского Управления в том, “что ликвидация съезда была предпринята преждевременно ... могли быть задержаны и другие участники съезда, который ... несомненно должен был состояться”[96].

Спад революционной волны и ревизия в Тамбовской духовной семинарии

16 августа 1907 г. по определению Св. Синода, для учеников первых трех классов, уволенных 8 мая, в Тамбовской семинарии производились переводные экзамены.

Классные занятия начались 18 сентября после молебна. В семинарии наступило затишье. По словам подпольщиков, главное внимание воспитанники сосредоточили на новом ректоре, “который для многих был загадочен своею двуличностью в словах и поступках”[97]. После всех произошедших волнений усилилось внимание к семинарии со стороны архиерея и губернатора, которые стали чаще бывать у воспитанников и выступать перед ними с речами. Епископа Иннокентия назначили экзархом Грузии. Преемник владыки Иннокентия епископ Кирилл (Смирнов) продолжал, как и его предшественник, часто посещать семинарию. Также посещал семинаристов и губернатор Муратов, иногда вдвоем с супругой.

С 1907 года в семинарии начали читать лекции по пчеловодству и садоводству, проводились беседы по прикладным занятиям — столярное ремесло и др.[98] Для классного обучения пению в семинарии приобрели физгармонию. Образовано было 14 любительских хоров. Для укрепления физических сил воспитанников, ученики первого класса два раза в неделю занимались гимнастикой, в зимнее время вечером от 7.30 до 8 часов — в семинарском зале, а весной на открытом воздухе в семинарском саду, где имелись различные гимнастические приспособления. Кроме того, в летнее время ученики играли в лапту, в городки и крокет на семинарском дворе. Зимой ученики катались на коньках по льду р. Цны. Многие семинаристы, в свободное от учебных занятий время, занимались музыкой под руководством весьма сведущего учителя музыки и “достигали в этом искусстве значительного совершенства” (многие выбирали для этого скрипку), иные рисованием под руководством учителя-художника; другие занимались переплетным мастерством. Иными словами, в жизнь семинарии вносилось разнообразие. Кроме того, воспитанники семинарии, по желанию пастырского съезда духовенства январской сессии 1907 г., с разрешения инспекции, во второй половине учебного года посещали театральные представления, концерты и вечера, а также имели позволение участвовать в концертах Тамбовского Отделения Императорского Музыкального общества, в школе которого некоторые из семинаристов брали уроки пения, гармонии и уроки по инструментальному классу. С 1 ноября 1907 года при семинарии открылась читальня для воспитанников, в которую выписывалось несколько газет и журналов, а также передавались журналы, выписывавшиеся для ученической библиотеки. Словом, проводились все те мероприятия, которые ранее предлагались Общим Педагогическим Собранием, и делалось все возможное для того, чтобы отвлечь семинаристов от революционной агитации. Агитаторы из среды воспитанников семинарии увольнялись.

Так, 20 ноября 1907 г. ректор объявил трем воспитанникам третьего класса, что они по подозрению в агитации, за уход от переклички после всенощной увольняются из семинарии домой до августа месяца. Ответ семинаристов не заставил себя долго ждать. В течении двух дней (20 и 21 ноября) воспитанники, живущие в корпусе на казенном содержании, заявили трижды свое недовольство постным столом: “20 ноября во время ужина шикали и тихонько свистели; того же числа после ужина явилась к Ректору депутация, состоящая из столовых старшин и заявила ему, что воспитанники недовольны столом, какой им назначается в этот пост по утвержденному Ректором расписанию кушаний и что в ближайшие годы кормили лучше. 21 ноября все воспитанники отказались от ужина, не попробовав поданных на стол кушаний”[99]. Депутации было объяснено ректором, что средства, какими располагает Правление, не дозволяют улучшить стол и, что допускавшиеся в прежние годы прибавки кушаний вызвали дефицит, дошедший в 1906 году до цифры в 5 800 рублей. К этому следует добавить, что к 1 января 1907 г. с недоимками прежних лет Духовной Консистории было не дослано Правлению семинарии 2 067 рублей 23 коп., а общая сумма недополученных Правлением семинарии в 1907 г. сравнительно со сметой денег выражалось в цифре 5 486 руб. 53 коп.[100] Вообще, по недостатку средств, хозяйство семинарии было расстроено. Причина этого заключалась в несоответствии ассигнований с действительными нуждами семинарии, вздорожанием всех предметов потребления. Кроме того, 19 октября 1906 г. вооруженная шайка грабителей напала на эконома семинарии и похитила у него 1 887 руб. 75 коп. экономических сумм[101]. Но все это не означит, что семинаристов плохо кормили. В тот вечер, например, на ужин были щи с рыбой и гречневая каша, кушание, которое, по отзыву членов Собрания Правления, испробовавших его тут же, “оказалось хорошо приготовленным”[102]. В связи с происшедшим ректор в своем рапорте говорил, что “снова посторонние лица взялись руководить питомцами семинарии и подсказывать им образ действий, который привел бы семинарию к ее закрытию, хотя бы временно”[103].

22 ноября воспитанники собрались перед учительской комнатой, требуя от ректора объяснить причину увольнения до августа трех третьеклассников. Ректор для объяснения не явился, а инспектором было заявлено, что увольнение еще не состоялось, архиерей его еще не утвердил. Воспитанники разошлись по классам и избрали депутацию к ревизору Д.И. Тихомирову, который приехал в этот день из Санкт-Петербурга в Тамбовскую семинарию для ревизии. В связи с этим воспитанниками была устроена демонстрация против всего Правления и принят ряд прокламаций против Правления семинарии и, главным образом, против ректора. Ревизор отказался выслушать депутацию. А 27 ноября в 8 часов утра троим воспитанникам, выступившим 22 ноября перед учительской от лица всех семинаристов в защиту уволенных до августа, через полицию было объявлено об увольнении их из семинарии без балла по поведению, и об отъезде из Тамбова в 24 часа.

Ревизором в ноябре и декабре производилось обследование всех обстоятельств жизни Тамбовской семинарии в ближайшее десятилетие. Из причин, способствовавших волнениям в семинарии, он выделил следующие:
1) Частая смена за последние годы ректоров, а потом и инспекторов семинарии, и затем 2) партийное разногласие в среде семинарской корпорации. Тихомиров также отмечал раскол и среди учащихся, “которые даже в классах поделились на партии и заняли места — одни на правых скамьях, другие на левых, а иные в центре”[104].

Замечательно, что во время ревизии семинарии один воспитанник I (!) класса (Мизеров) подал ректору прошение об увольнении его из семинарии. В этом прошении он говорил следующее:
“Семинария наша не на ногах, а на ходулях, а потому постоянно падает. Падает не она, а воспитанники ее. Они безумно волнуются, ищут каких-то прав и, десятками, как комары и мухи от морозов, погибают. Когда я переходил в семинарию, я не предвидел это, я желал только тихо, смирно и во всем покорно подчиняясь начальству, продолжать свое образование. Увы. Мои желания вотще. Я разочарован. Прежних же своих училищников-товарищей не узнаю. Они ищут какой-то глупый идеал, который невозможен. Воздух, который среди них, я считаю душным и вредным для себя. Мне нужно отколоться от таких товарищей, дышащих таким зловредным воздухом, как дракон. Я желаю где-нибудь в тихом, скромном уголке достичь того, чтобы сделаться полезным для народа человеком. И вот, на основании того, что я сказал, осмеливаюсь покорнейше просить Вас, Ваше Высокопреподобие, уволить меня из числа павших воспитанников вверенной Вам семинарии”[105].

В своем отчете ревизор в итоге писал: “Таких резких фактов, как бывшие в Тамбовской семинарии ранее, когда ученики принимали участие в прямых революционных выступлениях и с угрозами требовали у жителей Тамбова деньги на революционные дела (журнал Правления 1 апр. 1907 г. № 10), в текущем 1907-8 г. не было. Но почва для всего подобного еще сохранилась и группа лиц, выдающая себя за Тамбовский комитет общесеминарского союза действует. А летом, сколько известно, была неудавшаяся попытка в том же Тамбове собрать общесеминарский съезд. Тайные нити этого кроются на частных квартирах воспитанников и единомышленных им лиц”[106].

Следует сказать, что из общего числа 630 воспитанников, имевшихся в Тамбовской семинарии в 1907-1908 учебном году, 207 чел. (33 %) жили в казенном корпусе, 112 чел. (18%) помещались в епархиальном общежитии семинарии и 311 чел. (49%) жили на частных квартирах в городе[107]. Естественно, что должный надзор за последними осуществить было весьма трудно. Из общежитий же относительно спокойное признавалось епархиальное, где “живут дети более состоятельных священников, более потому воспитанные семейно”[108]. Насколько однако была неудовлетворительна с воспитательной точки зрения жизнь воспитанников общежития преимущественно казенного, свидетельствует факт, что, как видно из журнала Правления от 2 ноября 1907 г., мать одного воспитанника (I класса — Княженского), несмотря на свою бедность, не соглашалась отдать сына (принятого на казенный счет) в семинарский корпус, опасаясь его изменения, под влиянием товарищей, в нежелательную для матери сторону[109]. В своекоштном общежитии ежегодно помещалось от 107-115 воспитанников под надзором одного только помощника инспектора и надзирателя. Последний обыкновенно назначался из лиц с семинарским образованием, из только что окончивших курс семинарии. Понятно, что такой надзиратель при всех своих достоинствах, усердии к делу воспитания, не мог отличаться достаточной для того опытностью и иметь в глазах учеников, особенно старших классов, необходимый авторитет. Общежитный помощник инспектора, наравне с другими помощниками, обязан был посещать ученические квартиры своего района и других помощников инспектора, но, конечно, в дни своего дежурства в епархиальном общежитии он делать этого не мог, о чем не могли также не знать квартирные ученики.

“Успокоение”

Все меры, направленные на успокоение семинаристов, носили лишь внешний характер и не затрагивали сути вещей. Внутренние же изменения в недрах духовной школы, которые предлагал проект архим. Феодора, были отвергнуты и прежняя школа неуклонно двигалась к развалу. Воспитанники семинарии заявляли: “Да. Мы питомцы духовной семинарии, мы не дети церкви Христовой, потому что нет уж на Руси церкви — общины верующих. От нее осталась одна только форма, форма мертво страшная. Имя ей — Ведомство Православного Исповедания”[110]. Можно подумать, что эти воспитанники ратовали за возрождение внутренней жизни Русской Православной церкви, но это совсем не так. С явным сарказмом в том же “Факеле” приводится следующая заметка относительно присутствовавших в алтаре за богослужением учеников VI класса: “Пока в алтаре присутствует кто-либо из “отцов”, будущие пастыри стоят чинно, как “настоящие”. Но стоит только “отцам” удалиться из алтаря, как начинается наряжение в священнические одежды, в камилавки, митру, в ректорскую мантию. Был даже случай, когда наряженные в ректорскую мантию танцевали лезгинку”[111]. При этом ни лекции о вреде пьянства, ни введенный в старших классах с 1 января 1910 года в курсе нравственного богословия раздел по разбору и опровержению социализма, ни какие-либо другие искусственные методы воспитания семинаристов не могли вдохнуть в них ту искру веры, которую они затоптали в поисках мнимой свободы. До времени, в силу неспособности создать новую школу, нужен был жесткий контроль в старой школе или незаурядная личность, которая могла бы способствовать чуду рождения веры и духовного горения в юных сердцах. В Тамбове такой личностью явился Владыка Кирилл[112], а вся преподавательская корпорация семинарии, в свою очередь, была привлечена к фактическому участию “в деле воспитания” вместе с ректором и инспекцией, и выражена была надежда, что через такое деятельное участие преподавателей в деле воспитания будет положено основание общему объединению всей корпорации. С января 1908 г., “в виде опыта” преподаватели намеревались принять на себя классное наставничество. Их деятельность, говоря кратко, состояла “в прояснении затемненного ученического сознания”. Действительно, семинаристы уже потеряли трезвый взгляд на вещи и не могли отличить черное от белого: “Воровство перестало быть зазорным; хулиганство открыто признавалось достоинством; неряшество возведено в правило жизни; дерзкое присвоение учащимися не принадлежащего им права публичного порицания начальствующих лиц, права — решать участь повинившихся учеников возводилось в принцип семинарской жизни”[113]. И как постепенный спад революции, так и предпринятые меры внутри самой семинарии не замедлили дать результат. Воспитанники перестали, за редким исключением, уклоняться от богослужений в своей церкви и от классных уроков; в храме стали стоять совершенно благопристойно и в классах на уроках стали вести себя благоприлично; в обращении со своими начальниками, воспитателями и преподавателями не проявляли прежней заносчивости; издание подпольного журнала “Факел” остановилось на первом номере 1908 г. Число грубых нарушений дисциплины значительно сократилось.

Буря пронеслась, оставив множество покореженных душ и немало жертв, а наступившее затишье давало последнюю возможность обратиться к Богу и отвратить грядущую катастрофу...

Однако, общий строй духовных школ оставался в прежнем виде и, в конце-концов, показал всю свою несостоятельность. Проект новой духовной школы был, отчасти, воплощен в жизнь лишь в 20-х годах настоятелем Даниловского монастыря архиепископом Феодором (Поздеевским) в виде богословских курсов. К себе в Данилов Владыка Феодор пригласил и архим. Симеона (Холмогорова). Впоследствии весь этот цветник делателей Христовых в годину лютых гонений дал Церкви новых мучеников и исповедников Российских, как семя и залог для истинного обновления нашей христианской жизни.

__________________________________________________ ______________
[1] Тамбовские Епархиальные Ведомости (далее ТЕВ) № 10, 1904 г., с. 183.

[2] ТЕВ № 9, 1904 г.

[3] Хороший отзыв о книге о. Феодора помещен на страницах “Христианского Чтения” профессором С.-Петербургской духовной Академии Бронзовым.

[4] ТЕВ № 9, 1904 г.

[5] Иннокентий (Беляев), епископ Тамбовский и Шацкий. Род. в 1903 г. - † в 1909 г.

[6] ТЕВ № 20, 1904 г., сс. 333-334.

[7] Там же, сс. 335-337.

[8] В дореволюционной семинарии исчисление классов начиналось со старших. — Прим. Р.П.

[9] Цит. по: Зосима (Давыдов), иеромонах. ...Положил основание на камне (1876-1906): Архиепископ Феодор (Поздеевский). Жизнь. Деятельность. Труды. М., 2000, с. 57-58.

[10] Там же.

[11] Там же.

[12] ТЕВ № 6, 1904 г.

[13] ТЕВ № 27, 1904 г., с. 735.

[14] ТЕВ № 7, 1905 г.

[15] ТЕВ № 44, 1905 г., с. 1851.

[16] В бытность автора в нашей семинарии процветала нелегальная “ученическая” библиотека с выпиской журналов либерального лагеря и с такими библиографическим редкостями, как “Кто виноват?” Герцена. Библиотека энергично поддерживалась “членскими” взносами и читалась бойко. (Следует также сказать, что в Тамбовской духовной семинарии с начала века существовала традиция выпуска рукописных ученических журналов, в которых порой звучала острая критика в адрес правительства: “Семинар” (1900 г.), “Правда” (1901-1902 гг.), “Маяк” (1906 г.), “Факел” (1907-1908 гг.) (См.: Черменский П.Н. Прошлое Тамбовского края. Тамбов. 1964, с. 172, ГАРФ, фонд Департамента полиции, особый отдел, 1908 год, дело 1, часть 52, л. 4). Одно время тайно выписывали журнал “Наш путь”, но он скоро был закрыт (См.: Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994, с. 90) — Прим. Р.П.).

[17] Известны даже случаи, когда артисткам подносили венки “от семинаристов”.

[18] ТЕВ, № 44, 1905 г.

[19] Полное название — “Организационный совет по устройству движения среди воспитанников семинарии”.

[20] Титлинов Б.В. Молодежь и революция (Из истории революционного движения среди учащейся молодежи духовных и средних учебных заведений 1860-1905 гг.). Л., 1925, сс. 77-78.

[21] Островитянов К.В. Думы о прошлом. М., Наука, 1967. С. 20.

[22] Беспорядки происходили в феврале 1902 года.

[23] Титлинов Б.В. Указ. соч., сс. 78-79.

[24] ГАТО, ф. 186, оп. 107, д. 1, л. 3.

[25] Островитянов К.В. Указ. соч. С.43.

[26] Там же. С. 50.

[27] Воронский А.К. За живой и мертвой водой. М., 1970. С. 21.

[28] Вениамин (Федченков), митрополит. Указ. соч. С. 127.

[29] Государь Император Николай II посетил Тамбов 2 июля 1904 года — Прим. Р.П.

[30] Слово в день восшествия на престол Государя Императора Николая Александровича, 21 октября // ТЕВ № 44, 1904 г.

[31] Воронский А.К. Указ. соч., сс. 28-29.

[32] ГАТО, ф. 186, оп. 111, д. 1, л. 101.

[33] В феврале-марте 1905 г. помимо Тамбовской семинарии волнения произошли еще в четырех духовных заведениях страны.

[34] ТЕВ № 47, 1905 г., с.2007.

[35] Цит. по: Зосима (Давыдов), иеромонах. ...Положил основание на камне (1876-1906): Архиепископ Феодор (Поздеевский). Жизнь. Деятельность. Труды. — М., 2000, с. 70-71.

[36] ТЕВ № 47, 1905 г.

[37] Зосима (Давыдов), иеромонах. Указ. соч., с. 71.

[38] Там же, с. 71-72.

[39] Там же.

[40] ТЕВ № 1, 1906 г.

[41] ТЕВ № 49, 1905 г.

Примечательно, что первое пастырское собрание духовенства Тамбовской епархии, происходившее в Тамбове 25/27 января 1906 г. также постановило: “чтобы не стать во враждебные отношения к прихожанам, а также — в противоречие с Евангельскими заветами, духовенство не должно принадлежать ни к одной из существующих политических партий; пусть оно составит свою особую, возвышающуюся над всеми другими, партию пастырскую. В выборе членов в Государственную Думу оно пусть руководствуется исключительно указаниями пастырской совести и долга, не увлекаясь при сем посторонними влияниями и памятуя только о благе отечества и нуждах народов. Желательно при этом, чтобы оно действовало не разрозненно, а сообща, столковавшись предварительно между собой в братских кружках” (ТЕВ, № 16, 1906 г.)

[42] Там же.

[43] Зосима (Давыдов), иеромонах. Указ. соч., с. 72-73.

[44] Там же, с. 77-76.

[45] ГАТО, ф. 186, оп. 111, д. 1, л. 25.

[46] ГАТО, ф. 186, оп. 109, д. 36, л. 3.

[47] Островитянов К.В. Указ. соч. С. 14.

[48] ГАТО, ф. 186, оп. 111, д. 1, л. 476.

[49] ГАТО, ф. 186, оп. 111, д. 1, л. 481.

[50] Там же.

[51] Черменский П.Н. Хроника революционных событий Тамбовской губ. Тамбов. 1925. С. 17.

[52] ГАТО, ф. 186, оп. 111, д. 1, л. 483.

[53] ГАТО, ф. 186, оп.109, д.36, л.4.

Надо заметить, что тем более насилию подвергались воспитанники, противящиеся забастовке по своим идейным соображениям. Так, например, был избит Сергей Федченков (младший брат Ивана Федченкова — будущего митрополита Вениамина — чуть ранее окончившего Тамбовскую семинарию) “за то, что тот не только не принимал участия в беспорядках, но даже всеми мерами старался противодействовать им” (ГАТО, ф. 181, оп. 112, д. 1, л. 404 об.).

[54] Там же.

[55] Там же.

[56] ГАТО, ф. 186, оп. 109, д. 36, л. 5.

[57] ТЕВ № 2, 1906 г. С. 33.

[58] Там же, с. 35.

[59] Там же, с. 38.

[60] В это записке, в частности, говорилось: “...для возрождения церковной жизни в смысле религиозно-нравственного уровня жизни верующих, для возгревания в душах верующих благодатного огня, для окормления религиозно-нравственного чувства, наши духовно-учебные заведения, особенно семинарии и академии, как рассадники пастырства, в их теперешнем виде и строе совершенно непригодны, и над ними должен быть поставлен большой крест. Можно надеяться, да это и лучше, что теперешнее брожение и какой-то саморазлогающийся процесс, начавшийся в наших духовных школах, будет своего рода подписанием смертного приговора для них и своего рода гражданским самоубийством. Разлогающийся организм без внутренней обновляющей силы и должен окончательно распасться. Разве можно в самом деле ждать чего-либо доброго, разве можно думать, что наши духовные школы дадут добрых пастырей, способных возродить жизнь церковную, когда в стенах этих заведений совершаются деяния, за которые с точки зрения чисто церковных канонов виновные подлежат отлучению от Церкви, а по гражданским положениям по меньшей мере арестантским исправительным ротам. Ведь религиозно-церковное сознание, особенно с так называемой канонической стороны, утеряно вообще верующими христианами, утеряно долженс-твующими поддерживать его; что же дальше?”(ГАТО, ф.186, оп.112, д.1,лл.61-62.). Проект архим. Феодора еп. Иннокентий, несколько сократив и переделав, в том же году предоставил Синоду, — Прим. Р.П.

[61] ТЕВ № 16, 1906 г.

По вопросу о преобразовании пастырской школы собрание духовенства Тамбовской епрахии приняло несколько пунктов. Приведем только первые три. Пункт 1-й — “о преобразовании духовных семинарий и училищ в одно общеобразовательное учебное заведение с 7 или 8-летним курсом и программой преобразованных светских гимназий, дополненной преподаванием философских предметов и ручного труда, — причем желательно сохранение усиленного религиозного воспитания и обучения”. Пункт 2-й — “духовная гимназия должна быть всесословным учебным заведением и содержаться на государственные средства; обучение должно быть бесплатное. Содержание бедных воспитанников и сирот духовенства должно быть отнесено на средства церковные или самого духовенства”. Пункт 3-й — “ректор семинарии избирается из лиц белого духовенства с высшим образованием на общем собрании членов корпорации и представителей духовенства” (ТЕВ, № 16, 1906 г.).

[62] ГАТО, ф. 186, оп. 112, д. 1, лл. 47-48; Соображения Общего Педагогического Собрания Тамбовской Духовной Семианрии о некоторых изменениях в современном строе духовных семинарий.

[63] Там же, л. 49.

[64] Там же, л. 50.

[65] ГАТО, ф. 186, оп. 114, д. 1, л. 276.

[66] Из наблюдательного производства за делом по обвинению б. семинариста В. Грибоедова мы можем узнать подробности этого события, о котором сообщается Прокурору окружного суда следующим образом: “2 с[его] мая в 9 час. 5 мин. утра ректор Тамбовской Духовной Семинарии архимандрит Феодор направился из учительской комнаты здания семинарии через вестибюль к лестнице во второй этаж, где расположены классы, чтобы дать уроки. Стоявший в это время около колонны в вестибюле воспитанник 1 кл. той же семинарии Владимир Александрович Грибоедов 16 л. 10 мес. вынул из-за борта своей тужурки пистолет и произвел из него выстрел в ректора. Пуля пролетела мимо, ударилась в каменную стену и расплющенная упала на пол. Гильза от нее упала около колонны, где стоял Грибоедов. Последний быстро выбежал из вестибюля во двор и в сад семинарии, затем на улицу и скрылся.

Предполагая, что он убежал в помещение редакции газеты “Тамбовский Голос”, где последнее время имел частные занятия, пристав 3 ч. гор. Тамбова с другими полицейскими чинами направился туда и действительно нашел в этом здании Грибоедова, который первоначально назвался Востоковым, заявив, что не помнит, как стрелял в ректора, и что револьвер он отдал третьему лицу, назвать которое отказался. По обыску при Грибоедове найдено 5 патронов пистолета браунинг, из коих одна с крестообразным надрезом на конце пули <неразб.>.

Найденная около колонны в вестибюле гильза, по-видимому, принадлежит патрону также пистолета браунинг. Кроме сего в кошельке у Грибоедова оказались две записки с карандашными заметками; на одной перечилсяются размеры содержания Членов Императорского Дома и имеется указание на № 102 биржевых Ведомостей, а на другой написаны адреса редакций и условия подписки на газеты: “Крестьянская газета” в Казани и “Народное Дело” в Москве, при чем сверху этой заметки написано “С-Р”.

Ввиду проявленного задержанным крайне нервного возбуждения к нему был приглашен городовой врач Киншин, констатировавший у Грибоедова сильное нервное возбуждение, сопровождавшееся повышенным коленным рефлексом, перебоями сердца, дрожанием языка при его высовывании и 96-ю ударами пульса в минуту, почему Грибоедов был отправлен в лечебницу для душевнобольных при Тамбовской Губернской Земской больнице.

Допрошенный в качестве обвиняемого Грибоедов объяснил, что решительно ничего из произошедшего 1 и 2 с. мая он не помнит, за исключением того обстоятельства, что 2 мая он бросил в р. Цну против Покровской церкви г. Тамбова какой-то револьвер; пришел он в себя только тогда, как был доставлен в полицейское управление, где узнал, что будто бы он покушался на жизнь ректора. Из семинарии он был удален в конце марта с. г. и, не имея средств вернуться к своему отцу — железнодорожному фельдшеру в с. Калач области земли Войска Донского, поступил репетитором в семейство лесного кондуктора Пригородного лесничества, а с 28 апреля служил экспедитором в редакции газеты “Тамбовский Голос”.

Из показаний ректора и инспектора семинарии явствует, что Грибоедов был принят в семинарию в августе 1905 г. из 2-го духовного училища с аттестацией дурного поведения. В продолжение настоящего учебного года правильное течение занятий неоднократно прерывалось самовольными прекращениями учащимися учения, демонстрациями и пением революционных песен, причем в этих демонстрациях видную роль играл Грибоедов, ходивший с красным флагом в руках, на котором была надпись “Долой самодержавие”. Ввиду того, что число таких беспокойных воспитанников достигало 70 при общем количестве их в 638 человек, педагогический совет семинарии 22/24 марта с. г. постановил, отпуская этих воспитанников на пасхальные каникулы, оставить их в домах родителей до августа 1906 г., когда они имеют право держать экзамен в следующий класс. После такого временного удаления этих воспитанников, документы которых остались при канцелярии и которые продолжали считаться учениками этого заведения, занятия в последнем пошли обычным порядком.

Никаких личных столкновений у ректора с Грибоедовым не было, тем более, что отец ректор не состоял преподователем в его классе.

Накануне описанного покушения на жизнь архимандрита Феодора Грибоедов был замечен во дворе около садика семинарии в крайне возбужденном состоянии, но ректор, будучи о том предупрежден, в этот день из своей квартиры не выходил. На следующий день, утром 2 мая инспектор семинарии видел Грибоедова около парадного крыльца здания семинарии, но Грибоедов, видимо, не желая быть замеченным, скрывался за уступами крыльца при виде инспектора. Меры против обвиняемого, продолжающего находиться в лечебнице, принято содержания под стражей” (ГАТО, ф. 66, оп. 1, д. 772, л. 6-7 об.).

[67] ГАТО, ф. 186, оп. 114, д. 1, л. 276.

[68] ГАТО, ф. 66, оп. 1, д. 772, л. 9.

[69] Зосима (Давыдов), иеромонах. Указ. соч., с.79.

[70] ТЕВ № 41, 1906 г.

[71] Там же.

[72] Там же.

[73] ТЕВ, № 47, 1906 г.

[74] "Факел". Журнал тамбовских семинаристов, 1906 (15 ноября), сс.4-5.

[75] ГАТО, ф. 272, оп. 1, д. 645, л. 4.

[76] ГАТО, ф. 272, оп. 1, д. 678, л. 744.

[77] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 1, л. 25.

[78] Там же, л. 24.

[79] Там же, л. 2.

[80] Там же, л. 4.

[81] В Журнале Педагогического Правления семинарии инспектором Н. Протопоповым это злодеяние описывалось так:
“Вчера, 7 апреля, Суббота, около 9 часов вечера, тяжело ранен ректор Сем. Архим. Симеон. Обстоятельства дела таковы: О. Ректор присутствовал за всенощным бдением в семинарском храме, по окончании оного был на собрании проповеднического кружка воспитанников Семинарии в одной из классных комнат. По возвращении в сборную комнату преподавателей беседовал со мной по поводу возможной забастовки среди воспитанников. Свою речь он закончил словами: “Будем надеяться на лето Господне благоприятное”. После этого он вышел из корпуса через парадный ход его и направился по панели к своей квартире. Когда он сделал 10-12 шагов, с ним повстречался один из учеников семинарии в форме и поздоровался. Едва заметно о. ректор миновал его, как позади его раздался выстрел из револьвера. Пуля попала в спину О. Ректора. Раненый упал навзничь. Преступник произвел в павшего еще два выстрела, из которых одним перебил фалангу среднего пальца левой руки и расщепил верхнюю часть посоха бывшего в этой руке. На выстрелы выбежал швейцар, дежуривший на парадном крыльце, и, увидев о. Ректора, вернулся в сборную комнату и в испуге произнес: “О. Ректор убит”. Я немедленно выбежал, и вместе с собравшейся прислугой подняли его на руки и понесли в квартиру. Немедленно было сообщено полиции, приглашены врачи и духовник Семинарии, о котором прежде всего просил раненый. По напутствии О. Ректора Св. Тайнами, доктор Юстов сделал перевязку ран. В скором времени в квартиру Ректора явились полицмейстер, наряд полиции, судебный следователь с товарищем прокурора Окружного Суда. Прибыли сюда навестить больного и Преосвященный Нафанаил, Епископ Козловский с вице-губернатором. О. Ректор довольно долго беседовал с Преосв. Нафанаилом, давал показания судебному следователю и собственноручной подписью скрепил таковые. После подзывал к себе учеников, благословлял и давал свои напутственные наставления. Инспектора Семинарии просил передать корпорации преподавателей и инспекции прощальный привет и просьбу о напутствовании его молитвой всепрощающей любви. Всех же вообще, подходивших к нему в это время, просил молиться за него, простить ему все, если кто что либо имеет против него. Я оставался в квартире О. Ректора до трех часов ночи, остальную часть оставался в квартире его помимо учеников, добровольно изъявивших свою готовность дежурить, и фельдшера, секретарь Правления. Ночью, после 12 ч. до 7 ч. утра о. Ректор чувствовал себя сильнее в области живота, ноги от пояса оказывались совершенно нечувствующими...”(ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 1, л.л. 5-6).

[82] Цит. по: Зосима (Давыдов), иеромонах. Указ. соч., с. 86.

[83] Там же.

[84] Там же.

[85] Там же.

[86] Там же, с. 88.

[87] ГАТО, ф. 186, оп. 114, д. 1, лл. 276-277.

[88] Там же, л. 277.

[89] Избран на Всероссийском съезде семинарских организаций в Москве в 1907 году во время Рождественских каникул.

[90] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 1, л. 6.

[91] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 1, л. 30.

[92] Там же.

[93] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 19, л. 6.

[94] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 19, л. 8.

[95] Ко всему прочему, в сведениях о составе и деятельности Тамбовских групп социалистов-революционеров и социалистов-демократов на 10 октября 1906 г., можно встретить следующее сообщение: “Социал-демократы имеют свою группу в Тамбове, подчиненную Московскому центральному комитету; кто представитель местной партии, точно неизвестно, но видную роль в ней играет сын священника Леонид Григорьев Василевский, бывший административно ссыльный. Также есть боевая дружина” (ГАТО, ф. 272, оп. 1, д. 637, л. 1-1 об.).

[96] Щербинин П.П. Возмутители спокойствия. // Поиск, 1990, № 11.

[97] ГАТО, ф. 4, оп. 1, д. 6800, л. 8 (“Факел”, № 1, 1908 г.).

[98] “Чтобы снять зависимость будущих священников от дырявых карманов крестьян и ограничиться их добровольными даяниями”.

[99] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 19, л. 18.

[100] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 19, л. 15.

[101] ГАТО, ф. 186, оп. 114, д. 1, л. 286.

[102] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 19, л. 19.

[103] Там же.

[104] ГАТО, ф. 186, оп. 114, д. 1, л. 283.

[105] Там же.

[106] Там же.

[107] Там же, л. 282.

[108] Там же.

[109] Там же.

[110] ГАТО, ф. 4, оп. 1, д. 6800, л. 1.

[111] ГАТО, ф. 186, оп. 114, д. 1, л. 284.

[112] Надо отметить, что Владыка “умел жить одними интересами со своими питомцами, и будучи архиереем говорил: “Юношество — это моя стихия, моя сфера, в которой приходилось работать, с которой я сроднился” (Алленов А.Н. Священномученик Кирилл, митрополит Казанский. Материалы к жизнеописанию. Ч. 1. Тамбов, 1997, с. 3).

[113] ГАТО, ф. 186, оп. 113, д. 3, л. 20.